Русский орлеанизм

монархия и баррикады

Никита Горев

позиция редакции «вандеи» может не совпадать с позицией авторов рубрики «мнения»; если вы хотите поучаствовать в дискуссии, вы всегда можете прислать нам свою статью.

Как бы парадоксально и контринтуитивно не звучало, но даже сейчас, в ситуации полного интеллектуального вакуума на общественном уровне, согласно социологическим исследованиям, монархизм является одной из самых востребованных идей в России. Тем трагичнее ситуация, сложившаяся в наши дни, когда эта традиционно для России сильная политическая философия пребывает в запустении и забытьи — цифра в 22% россиян, не знающих, кто мог бы занять трон, свидетельствует о том, как много русских просто не знают о монархии ничего; и тем не менее, неким героическим усилием воли, продолжают в неё верить.

Но всё гораздо хуже – отсутствует не просто контакт с обывателем, но даже и внутри монархического движения нет того, что в военном деле называется «локтевой связью». Для налаживания такой связи, локтями следует немного потолкаться — острая полемика и дискуссии могут выполнить важную функцию установления коммуникаций, которые будут использоваться для самоорганизации и взаимопомощи. Хотелось бы, чтобы данная статья была принята именно в качестве отправной точки для обсуждения, но ни в коем случае не как претензия на написание очередного руководства «как нам обустроить Россию».


В мире существуют две нации, самым продаваемым брендом которых является весьма необычный и специфический продукт. Оба продукта сформировали вокруг себя настолько фанатичное комьюнити, что, во-первых, что один, что второй со временем обросли целыми идеологиями, политическими партиями и философией, а во-вторых, не утратили своей релевантности и поныне. Русская и французская революции стали лекалом — после каждой из них наступало целое столетие подражаний, они будоражили ум и возбуждали воображение. Поколения рождались, бунтовали и погибали во тьме этих грандиозных вех истории, возникали школы, объяснявшие их неизбежность, отношение к ним становилось отправной точкой политической философии — весь мир делился на почитателей и ненавистников Французской революции и красного Октября.

…и отделил Бог свет от тьмы.

Очень для многих Революции стали водоразделом, поделившим мир на «до» и «после».

Золотой век — безмятежное время цветущих садов и поющих райских птиц — кочевал в зависимости от политических предпочтений, располагаясь то в ближайшем за революцией будущем, то в беспощадно ею отсечённом прошлом, в которое обязательно надлежит вернуться. Это называется «референтным временем». И ценность его лежит не столько в достоверности описания прошлого, которое оно предлагает, сколько в конституирующей функции — наш «Золотой век» отвечает в первую очередь на Вопрос: «кто мы?». Мы в этом уравнении всегда те, кто отвечает — имплицитно или эксплицитно — на Вопрос; и всегда это нас Бог отделил от тьмы.

До переворота-89 не было никакого монархизма. Это было бессмысленно. До января 1905 года не существовало русских монархистов.

В этом отношении, конечно, Революция — Бог и для социалиста, и для либерала, и даже для консерватора. Вся разница лишь в том, что последний понимает это божество кем-то вроде гностического Ялдабаофа — злобного демиурга, породившего несправедливый и отвратительный мир, в котором он вынужден существовать.

Французы живут со своей революцией вдвое больше нашего — постреволюционная Франция существует вот уже третий век. Чем примечателен французский опыт кроме большей длительности? Пожалуй тем, что помимо революций у французов получается ещё кое-что — реставрации. Не думаю, что есть необходимость объяснять ценность этого опыта для монархиста.

Итак, что же французы? Поразительно большое количество восстановлений монархии привело к уникальной ситуации — и сейчас в уже вновь республиканской Франции существует три разных монархизма. Различия между ними разительны и не исчерпываются, как это часто бывает, лишь разночтениями законов наследования трона. Легитимисты, орлеанисты и бонапартисты — это три разных понимания монархии, три самостоятельных политических философии, а не просто сторонники разных кандидатов на престол. С окончательным крушением института монархии во Франции в сентябре 1870 года то одна, то другая династия выходила на первый план как альтернатива республиканскому строю; наиболее влиятельным претендентом становился то орлеанистский граф Парижский, то кандидат от легалистов граф де Шамбор, то очередной Бонапарт.

Картина «Свобода ведёт народ» относится на самом деле именно к июльской революции 1830, а не к бунту-89
Картина «Свобода ведёт народ» относится на самом деле именно к июльской революции 1830 года, а не к бунту-89

Всего на французском счету 4 реставрации, если не учитывать стодневку Наполеона. Вернёмся к заявленной цели – обучению на французском опыте — и комплексно рассмотрим, какие из них могут заинтересовать русского монархиста. Первая — коронация Бонапарта. Французская версия Троцкого для их революции едва ли может нас заинтересовать. Далее последовала реставрация Бурбонов, которая стала следствием военного разгрома Франции — так же не представляет интереса в разрезе той беседы, что нам предстоит. Последующие две — приход к власти Орлеанской династии и реставрация Бонапартов. Именно случай первой нас и интересует в наибольшей мере.

Вообще, первый (да и единственный) монарх из этой династии занял трон в следствии революции. А направлена она была против старшей ветви дома Капетов — Орлеанская династия просто побочная ветвь Бурбонов. Картина складывается жуткая и глубоко антипатичная для традиционалиста — Луи-Филипп, узурпатор и мятежник, заключивший союз с сами дьяволом бунта черни. В сущности, так и есть. «Июльская монархия» — даже историографическое имя своё получившая от революции, обычно описывается как буржуазная, либеральная монархия. Такое описание безусловно соответствует истине, однако не в полной мере передаёт положение вещей.

На каком вообще основании нечестивый союз королевских притязаний и революции был тут упомянут в качестве «реставрации»?

Герб Июльской монархии - хартия вместо лилий
Герб Июльской монархии - хартия вместо лилий

На самом деле сохранение монархии — пусть и при другой династии — само по себе уже маленькое чудо. То, что консервативная «Партия сопротивления» обуздала либеральную «Партию движения» и якобинцев и не дала ходу кровавому колесу революции, а мир не увидел вновь ужаса цареубийства и нового республиканского эксперимента — заслуга не только внешнеполитической конъюнктуры, но и конструктивных сил в политических элитах. Выныривание страны из хаоса безвластия и анархии — глубоко антимонархической стихии — в целости и с короной (пусть узурпированной) вполне может быть названо реставрацией.

Таким образом, в равной мере Июльская монархия оказалась и порождением революции, и реакцией на неё. Здесь орлеанский режим даёт первый урок русскому монархизму — нацию необходимо примирить с революцией, а не отрицать её. Консервативное миропонимание полностью откидывает путь отказа от прошлого — по которому предпочитают ходить сами революционеры. В инструментарий консерватора входит преображение реальности, а не её уничтожение. Принятие этого осложнено тем безжалостным фактом, что наша реальность постреволюционна, обязана своим видом и формой случившемуся сто лет назад преступлению, принять которое нам не велит ни совесть, ни вера. Именно отсюда растут попытки многих правых изобрести машину времени с целью возвращения золотого века Дореволюционной России. Но, выражаясь каламбуром — никому не вернуться в 1907 год. Правый ресентимент понятен — мы все в той или иной мере являемся его носителями — но это не означает, что он не должен быть отметён в сторону со всей безжалостностью.

Невозможно, какие старания не приложи, восстановить Россию в том виде, в каком она пребывала до Революции. Россия не исчезла в 1917 году. Она продолжила своё существование, существует и теперь. И, как всякий живой организм, продолжала развиваться, меняться. Изменения эти, на протяжении столетия, обуславливала революция.

Из этого следует вывод, заслуживающий отдельной беседы и звучащий следующим образом: реставрация монархии, на которую мы надеемся, должна дать начало новой форме русской государственности — преемственной всем предыдущим, но не повторяющей ни одну из них; не из нежелания, а по банальной невозможности вернуть прошлое. Конкретизируя, новая монархическая Россия не будет Российской Империей — государством, уничтоженным сто два года тому назад.

Орлеанисты весьма вольно обошлись с порядком наследования трона при живом законном короле, чем спасли монархию. Мы же, к ужасу своему живущие при пустующем престоле, тем более не имеем оснований беспрекословно следовать вот уж столетие как недействительному Основному закону. Легитимизм, который не может вызывать у монархиста вопросов в нормальных условиях (глупо, если не сказать хуже, было бы считать при живом государе Николае Александровиче, что трон должен занять кто-то кроме Алексея Николаевича), в ситуации, когда правящая династия прошла через настоящую резню, начинает порождать странные казусы, когда при наличии мужчин-Романовых, трон необходимо отдавать либо сербским Карагеоргиевичам, либо немцам Лейнингенам, а то и вовсе женщине (пресечение династии и переход трона к представителю Гогенцоллернов — в огне войны с империей которых и погибла русская монархия — каково, а?). В то же время, ответ т. н. соборников на данную проблему вряд ли может устроить традиционалиста — выбирать человека со стороны при живой династии, перед которой у нас ещё остались многие неоплаченные долги — звучит не как решение проблемы безцарствия, но скорее лишь как её усугубление. Вариант в духе орлеанистов может стать тем Соломоновым решением, что примирит стороны и сохранит в монархии монархическое содержание — при выборе правителя требования закона могут быть смягчены, упростившись до нескольких ключевых: член династии Романовых, мужского пола, православного вероисповедения, желательно также, как и с Луи-Филиппом в своё время, дабы будущий монарх был носителем определённого набора идей, но не революционно-буржуазных, как в том случае, а национально-консервативных.

Второй урок связан с обстоятельством, которое попадает в поле общественного внимания при обсуждении Июльской монархии куда реже, чем её либеральная природа — национальный характер орлеанистского режима. Для России свойственен симбиоз консервативной и националистической мысли под эгидой первой — нам привычно, что русские консерваторы преимущественно националисты. Однако, упомянутый союз на протяжении очень длительного времени не был столь очевиден — как во Франции, так и в России: если проследить историю взаимоотношений династий с молодой идеологией, несложно обнаружить, что длительное время они были скорее конфликтными, чем идиллическими. У нас нет намерения вовлекаться в спор конструктивистов и этносимволистов о возрасте национальной идентичности, здесь национализм рассматривается исключительно как политическая философия сформировавшаяся в знакомом нам виде лишь в XIX веке. Старые монархии, даже весьма моноэтничные — вроде Франции, сформировавшиеся ещё как феодальные, отнеслись с недоверием к новичку на политической арене (и не без оснований) — враждебность лишь усилилась, когда слово nation раздалось из глоток горлопанов-революционеров во время французской смуты. Орлеанская династия стала примирять национальное с монархическим: Луи-Филипп сделался из бурбонского «Короля Франции и Наварры» «королём французов» (вслед, впрочем, за Бонапартом), триколор, дополненный гербом, вновь стал государственным флагом, был дан старт всеобщей системе образования, сотворившей то самое французское ассимиляционное чудо — лоскутная Франция оказалась к концу века эталонным национальным государством.

К слову, вопрос флага и титула, как наиболее значимые внешние формы, центральные символы, стал для Франции тем, на чём можно отслеживать перипетии монархического вопроса на протяжении всего 19 века. Дошло до того, что когда после поражения Парижской коммуны в парламенте Третьей Республики на её заре возобладали правые и предложили корону бурбонскому кандидату на трон графу Генриху де Шамбору, причиной расстройства таких планов стало несогласие именно по вопросу флага — граф не желал иного варианта кроме традиционного белого знамени, парламент предлагал компромиссный триколор + герб с лилиями, однако, увы, согласия между сторонами так и не удалось достичь.

В случае успеха русской реставрации у монархистов и сочувствующих правых сил возникнет уникальная возможность запрограммировать Российское государство как глубоко национальное — и закрепить это во всех доступных внешних формах. Титул русских государей может быть избавлен от сомнительных с национальной точки зрения дроблений страны на «царства» таким образом, будто всё что объединяет новгородца с москвичом — личность правителя, которая, как минимум концептуально, может и не совпадать. Кстати говоря, возможно что нечто в этом роде имел ввиду Государь Николай Александрович, когда во время переписи 1897-ого года в графе «род занятий» написал «Хозяин земли Русской». Подобная акцентуация на «русскости» монарха вполне может найти своё место в титуловании Императора. Никто из консервативных монархистов не стал бы выступать против традиционных феодальных элементов при существующей монархии, однако нет никаких причин не выбрать вместо них национальные символы при монархическом перезапуске — который предстоит вне зависимости от наших желаний.

Вместо послесловия

Можно сказать, что у истории, приведённой в данном очерке, счастливый конец. Одумавшись, орлеанисты принесли оммаж главе старшей ветви династии — упомянутому главе партии легитимистов — Генриху Бурбону, графу де Шамбор. Раскол французского королевского рода завершился. По смерти же бездетного де Шамбора права на престол перешли орлеанскому графу Парижскому, который стал претендентом на королевский трон уже по праву, и был признан в этом качестве большей частью легитимистской партии. Лишь небольшая доля монархистов стала настаивать на законности претензий испанской ветви Бурбонов — вопреки отречению от прав на французский престол Филиппа IV Испанского — внука Людовика XIV и родоначальника испанских Бурбонов. Однако сегодня даже Action Française — безусловно орлеанистская организация.

Несмотря на двухкратную разницу в продолжительности существования, русский и французский монархизмы во многом схожи как атмосферой внутри двух стран, так и скромностью результатов. Как и во Франции, в России революционное наследие наделено официозным статусом священной коровы, а навязанный обществу статус-кво состоит в отказе от всяких попыток пересмотра событий вековой давности.

Однако, извлекая уроки не только из историй возвышения чужих монархий, но и из воспоминаний о падении нашей, следует помнить, как в 1914 Ленин писал, что, быть может, лишь внуки современных ему революционеров увидят революцию — но уже через четыре года заседал в Царственном Кремле. Предлагаем каждому монархисту почаще повторять: реставрацию-де, дай Бог правнукам нашим узреть; но в то же время работать с таким приложением сил, будто готовишь её уже на завтра. И кто знает, быть может раскинут крылья чёрные орлы уже на золотом фоне, а не на красном, прозвучат строки «Боже Царя храни» не лишь на концерте филармонии, но на каждом государственном мероприятии, а для трона Андреевского зала завершится столетие его досадного пустования; может статься, уже нам выпадет честь принести присягу русским монархам.