kaminets/pem

Власть и материя

корни светского тоталитаризма

Кирилл Каминец

Отличительной чертой нашего современного мира является вера в то, что только физическая материя существует или даже может существовать. Материалистическое мировоззрение рассматривает трансцендентное, вечное и Божественное как смешное преднаучное суеверие, а религию — как чрезвычайно опасное для общественного порядка явление. Любой, кто признаёт, что верит в Бога — не на уровне эстетики или дани традиции, а реально — или иным образом выражает интерес к духовной стороне жизни, будет в приличном обществе высмеян как смешной дурачок или опасный фанатик, явно готовящий революцию против верховенства права и современной медицины и готовый в любой момент начать убивать космонавтов и установить теократию.

Культурной и информационной повесткой заправляет мрачное, полуграмотное филистерство. Экспериментальная естественная наука рассматривается как единственная и исключительная возможность обретения достоверного знания. Всё остальное же относится к статусу «метафизического» — неологизма, обозначающего выходящие за пределы вульгарного позитивизма знания — свалке, на которую выбрасываются высшие формы человеческих интеллектуальных достижений, объявленные отжившим свой век суеверием: теология, история, эпистемология, этика, эстетика, антиковедение и классические гуманитарные науки.

Наука полностью разделена между строго техническим обучением и исследованиями в области STEM и развитием/распространением политической пропаганды, обслуживающей непосредственные интересы политических акторов на злобу дня. Искусство сводится к графическому дизайну и коммерческой рекламе. Всё, что не имеет непосредственной повседневной пользы или перспективы материальной выгоды, высмеивается либо как презрительно неэффективная и экономически непродуктивная трата времени (по мнению «условно-правых» — за отсутствием другого слова назовём их так), либо как политически вредный барьер на пути к обретению равенства людей (по мнению левых и либералов, которых в рамках этой дискуссии можно не разделять). Как условно-правых, так и левых объединяет глубокая враждебность ко всем духовным ценностям и, тем более, к интеллектуальной жизни в целом, а также приверженность «прогрессу», определяемому исключительно ростом показателей (продолжительности жизни, ВВП), технологическими инновациями и силой государства. Все официальные политические разногласия в сегодняшней России сводятся к тому, каким частным группировкам будет служить инструментарий неолиберального государства.

Les idées reçues, разделённые как Просвещением, так и диалектическим материализмом, говорят о том, что гегемония монистского материализма является продуктом продолжающегося процесса «развития» или «эволюции» общества. Опираясь на смешанные метафоры биологического роста и зрелости с одной стороны, и естественного отбора по Дарвину с другой, эта гипотеза предполагает телеологический процесс самосовершенствования: в котором социальная система в процессе своего развития стремится к повышению эффективности и результативности своей работы, к оптимизации своей функциональной адаптации к окружающей среде.

Со временем ценности, убеждения и практики, способствующие эффективному техноинструментальному контролю над окружающей средой, принимаются в счёт отвержения «нерационального»: священного, сверхъестественного, спекулятивного, эстетического и всего прочего, что либо не может, либо не стремится немедленно дать ощутимые и поддающиеся количественной оценке материальные результаты. Нерациональное имело адаптивную полезность на более примитивных стадиях человеческого социального развития, но обречено на эволюционное устаревание, и, соответственно, должно быть отброшено социальным организмом почти так же, как зрелая лягушка отбрасывает хвост, столь важный в бытности её головастиком.

Предполагается, что эволюция к рациональному происходила через медленный, но устойчивый процесс мелиорации, препираемый революциями против иррационального — когда последнее выступало в качестве не просто тормоза, а преграды для прогресса. Постепенно возрастала способность человека овладеть окружающим миром, а по мере того, как его мастерство росло, возрастала и его уверенность в себе. Человек осознал, что не зависит от капризов природы, но является хозяином своей судьбы, и поэтому постепенно перестал антропоморфически проецировать на этот мир свою сущность.

По мере дальнейшей демистификации мира магические операции, основанные на символах, стали уступать место действительно эффективным механическим операциям, оcнованным на материальных объектах. Прометейские инноваторы благодаря смелости своего примера доказали дремучим народным массам, цепляющимся за свои суеверия, что всевозможные духи предков, боги и другие предположительно всемогущие сущности были, по сути, бессильны в навязывании запретов на технологические инновации и обеспечении соблюдения ритуальных запретов — по крайней мере, в этой жизни.

Учёные — в свете этого факта и практической пользы от новых открытий — в конечном счёте пришли к выводу, что заниматься спекуляциями о жизни за пределами времени и пространства было пустой тратой времени. Они оставили недосказанные и недоказуемые мнения о недоступной человеческому восприятию фантасмагории и обратили внимание на измеримые процессы и наблюдаемые факты, которые ни один человек в здравом уме не способен отрицать. Бесполезная схоластика, основанная на пустых тавтологиях и подкреплённая обращением к авторитету, была поставлена под сомнение ростом экспериментальных естественных наук, эмпирические результаты в которых, по крайней мере в теории, могли быть проверены каждым наблюдателем.

Учёные, — так продолжается легенда, — нашли естественного союзника в нарождающихся демократических массах, с которыми у них сложились симбиотические отношения: учёные помогли освободить массы от ментального рабства у королей и священников, а массы, освободившись от тирании королей и священников, создали безопасное пространство для работы науки — путём закрепления конституционных гарантий интеллектуальной свободы и защиты от преследования. Дивиденды новой светской свободы в виде последующих ослепительных достижений медицины и бурного материального процветания сделали спекулятивные вопросы о загробной жизни и теодицее всё менее актуальными, поскольку у людей становилось всё меньше причин бояться смерти или обижаться на жизнь.

В результате сама религия была вынуждена развиваться и выходить за рамки собственных возможностей; этическое ядро христианства в форме всеобщей любви, терпимости и равных прав для всех, независимо от расы или вероисповедания, освободилось от устаревших метафизических догм, иррациональных предрассудков и фанатизма, сдерживавших её до сих пор.

Я не собираюсь проводить подробный анализ гипотезы о эволюции общества к рациональному. Я хочу заострить внимание на одном конкретном предположении данной теории, а именно о том, что материальное и духовное всегда диаметрально противоположны друг другу и находятся в смертельной схватке, из которой только один взгляд на мир может выйти живым и навсегда задавить другой.

Возможность онтологического плюрализма здесь была исключена с самого начала — и теория эволюции общества в сторону разума не может дать этому разумного объяснения. Как только наука/технология и религия вступают в контакт, либо истина религии немедленно рассеивается в набор невежества, ошибок и суеверий, либо истина науки подавляется. Здесь примечательно, что теория о преодолении обществом религии через «научный прогресс» принимает на слово материалистический монизм в самом процессе определения; это свидетельствует о том, что наука изначально заинтересована в доказательстве материализма.

Каждый шаг научно-технического прогресса одновременно является поражением для религии и «метафизического», которое должно отступать на столько, насколько наука развивается в том или ином домене.

Создаётся впечатление, будто смысл экспериментальной науки заключается не столько в проверке эмпирических теорий, сколько в фальсификации религии; не столько в создании корпуса позитивных знаний о природном и материальном мире, рассматриваемом как его собственная эпистемия, сколько в отрицательном переводе других форм знания в статус «метафизического» незнания; не столько в раскрытии физических законов движения, сколько в доказательстве того, что иного рода знаний не существует.

Другими словами: несмотря на мнимую функцию создания прикладных знаний, экспериментальная наука производит впечатление актора, в первую очередь заинтересованного в обеспечении онтологической монополии материалистических взглядов против всех других.

Фактически теория о рационализации (в социологическом смысле: замена традиции и ценностей как социальных стимулов рациональностью и разумом) признаёт, что монистический материализм — это больше, чем процесс перехода социума от «суеверий» к эффективному использованию окружающей среды по мере достижения определённого уровня развития. Этому явлению присуща и чистая борьба за власть: стремление овладеть не только методами социума для взаимодействия с внешним миром, но и внутренними структурами социума, производящими смыслы.

Гегемония материалистического монизма отнюдь не укладывается в рамки чисто функционального объяснения: обеспечение внутреннего гомеостаза перед лицом вызовов внешнего мира, как это рассматривают различные либеральные и марксистские школы философии.

Триумф материализма — это выражение глубинного внутреннего дисбаланса общества, острой дистрофии эпистемологии и разного рода социокультурных искажений.

Священное, или возвышенное не было структурой, лишившейся адаптивной функции, которая, потеряв целесообразность, тихо отмерла вследствие процесса социального развития: её планомерно и целенаправленно выдавил процесс необузданного и злокачественного роста светского начала.

Против эволюционной гипотезы о восхождении материализма как указателя адаптивной полезности я выдвигаю ницшеанскую контргипотезу: движущей силой является Воля к власти, а восхождение материализма является указателем на его полезность в обретении власти, а именно — на появление тоталитарной светской политической власти, находящейся в радикальном антагонизме к традиционному устройству общества.

Традиционное общество (в Европе) выделяется своим высоким уровнем плюрализма: это сложный, общинно-соборный, корпоративный организм, состоящий из асимметричных, одновременно зависящих друг от друга и в вышей степени самодостаточных частиц. Над лоскутным одеялом из гильдий, орденов, цехов, лож, землячеств, торговых компаний и феодальных структур непоколебимо располагались Престол и Алтарь. Монарх и церковь в политической философии и реальности Средних веков представляли два влияющих друг на друга, но отдельных аспекта Суверенитета: Божественное и земное начало. Храм и дворец. Подобное разветвление, уходящее корнями в дозапамятные времена арийских степей (см. «брахманы» и «кшатрии»), в европейском христианстве было кодифицировано в разделении civitas terrena и civitas Dei у Августина. К этому относится и doctrina de duo gladii, или «теория двух мечей». Она родилась из определённого толкования беседы Христа с апостолами на Тайной вечере, описанной в Евангелии от Луки: «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч… Они сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно» (Лк 22. 36-38).

Два аспекта суверенитета, два меча, управляют онтологически разделёнными измерениями реальности: одно бесконечное и сакральное, другое конечное и мирское. Они пересекаются в человеке, который обладает как бессмертной душой, так и ограниченным физическим телом. Согласно учению Августина, Церковь несёт отвественность за окормление души человека, чтобы та могла достичь своей конечной цели — Царства Небесного. Тем временем, земная власть должна беречь физический аспект человека, подданного, и защищать его от угроз материального мира.

Таким образом, поведение человека регулируется двумя основными инструментами: предоставлением обрядов, таинств и учений в духовной сфере и светского правопорядка, справедливости и законности в сфере мирской.

Суверенитет нельзя отождествлять с сугубо земной, правовой и политической властью; она являлась лишь одной стороной авторитета над обществом — и вовсе не самым главной. Наоборот: поскольку светский аспект, скованный временем и упадком, рано или поздно обречён на окончательное разложение, над ним стоит вечная плоскость непреложных и нетленных форм. Осуществление государственной власти всегда подчиняется Божественному — окончательному и непревзойдённому — суверенитету. Политическая власть никогда не может являться целью в себе: она направлена на создание условий, в которых Церковь может заниматься своим делом — спасением душ.

Светская власть, выполняя эту функцию, была ограничена Божественным и естественным правом; обычаями, традициями, преданиями предков и святых. Законодательные и исполнительные полномочия государства могли действовать лишь в определённых рамках: королевская власть заканчивалась там, где начинались древние права и привилегии Церкви, гильдии и семьи. Рассматривая позицию юридической и политической власти с теологической структуры, эти вещи могли быть лишь вспомогательными методами управления общественной жизнью, находящихся в подчинении религии. Социальная гармония была обеспечена ритуалом, а не позитивным правом. Если государство было не в состоянии исполнять все свои идеи и планы и углублять своё проникновение общества, это было следствием того, что общество не нуждалось в этом.

Однако этот общественный строй был обречён на падение самим фактом разделения светской и духовной власти, на котором он был основан. С одной стороны, Церковь являлась общественным авторитетом наравне с государством: выражением Суверенитета, а не частным выражением гражданского общества (или одной из ветвей государственной структуры), в которое она превратилась позже. С другой стороны, государство, чья власть считалась основанной на Божественном начале (используя в качестве Letztbegründung Бога, а не «народ»), по определению являлась носителем священного. В таких условиях было совершенно невозможно герметично разделить полномочия и сферы деятельности между Церковью и государством. В частности, вопрос о том, кто всё-таки имел окончательный авторитет на земле, столетиями приводил к разного рода конфликтам и даже войнам. В рамках теории Двух Мечей теоретического решения этой проблемы не могло возникнуть; обязанностью земных и церковных властей было создание системы сдержек и противовесов.

К концу Средневековья, неизбежный конфликт дошёл до своего логического завершения; Церковь проиграла борьбу за последнее слово. Медленно, но верно разворачивался процесс установления тотального господства политического над религией — этот процесс длился веками и не закончился до сих пор. Трон, затемняя собой алтарь, метастазировал непрерывно — от королевского двора к общественной монополии на власть, находящейся в радикальной оппозиции к привилегиям аристократии и церкви и, в конечном итоге, даже к самой короне.

Такое государство обладает ссылающейся на себя системой воспроизводства: чистое политическое, рождённое из политического в рамках политической ассоциации («общественный договор») без теории Божественного происхождения или миропомазания, от которого зависит её легитимность. В этой замкнутой и самодостаточной тавтологии легитимности, в которой политическое легитимно из-за политики, государственная власть является целью в себе, но никак не способом достижения трансцендентальных целей Спасения. Подобная власть существует ради возвеличивания государства в этой жизни — без оглядки на Божественное или естественное право. Такова доктрина «государственного интереса»: она направлена на выявление объективных властных интересов государства, разработку и использование наиболее действенных и научно обоснованных средств их реализации, безотносительно к моральным соображениям. «Власть» является всего лишь математикой материальной выгоды для тех, кто ей подчиняется и государства, которое ей обладает. Таким образом, власть естественным образом интересуется исключительно непосредственно материальным миром.

В этой системе координат, светское государство является не только окончательным, но и единственным источником легитимного авторитета; её власть, вопреки магическому мышлению либералов, не может быть ограничена ни в теории, ни на практике, поскольку больше не существует внеполитических рычагов влияния. Все негосударственные акторы считаются «частными», т.е. лишёнными легитимного авторитета и любое проявление внегосударственного авторитета какого-либо из социальных «атомов» над другими «атомами» будет восприниматься как нарушение монополии государства на власть и проявлением «несправедливости» или «угнетения» (неравенство, патриархат и т.д.). В тотальном светском государстве, любое проявление параллельной к государству легитимности либо уже является нарушением позитивного права, либо скоро им станет.

Если в традиционном обществе фигура короля аллегорически подаётся как ведущий орган социального организма — подобно голове у отдельного человека, — то в светском государстве эту роль занимает обезличенная и обобщённая концепция «общественной» власти, основанная на эфемерном и безразличном принципе позитивного права: без него, ассамблея социальных «атомов» неспособна к социальному сосуществованию и поддерживанию общественного порядка.

Внеправовые отношения между «атомами» считаются проявлением анархии и, по определению, состоянием войны, которое обязательно плохо закончится для его участников (гоббское «естественное состояние»). Таким образом, в биологическом смысле юридическое и политическое поле рассматриваются как аналог не какого-то конкретного органа, а органической жизни как таковой. Это не просто специализированная функция внутри организма; оно и есть организм, рассматриваемый как жизненный принцип его существования как организма. В этом отношении государственная власть занимает место Божественного, отражённого в религиозной концепции «мистического тела Христова».

Церковь, конечно же, оказалась не на той стороне этого жёсткого разграничения между государственным и частным сектором и понесла основные потери. В процессе присвоения всего общественного авторитета себе, зарождающееся государство подавляло юридические полномочия, привилегии и права Церкви, убивало её должностных лиц, конфисковывало её имущество, брало на себя её социальные функции (к примеру, образование, здравоохранение, помощь нищим) и вырвало у неё институты, созданные для этих целей (в первую очередь — Университет); Церковь же, везде, где это было возможно, была вынуждена прислуживать высшим целям «государственного интереса», переворачивая традиционные отношения между Церковью и Государством. Наконец, под вывеской веротерпимости Государство объявляет религию «частным» делом, индивидуальным занятием, не обладающим никакой общественной значимостью — при условии, что она безропотно соблюдает условности позитивного права. Церковь была выкинута с публичной сцены и стала ассоциироваться с «бытовым» и особенно «женским» началом, как наиболее интимная часть «частной сферы», контрастируя с мужской, т.е. общественной площадкой политики и экономики. Примерно в это же время появилось буржуазное представление о том, что женщины от природы более религиозны чем мужчины и превосходят их по моральным качествам; прямая инверсия суммы человеческого опыта до этого момента.

Низведённая до женского состояния Церковь, как и любая женщина (по Аристотелю), способна к разуму, но не обладает авторитетом и, следовательно, остаётся без возможности властно провозглашать истину. Незаменимая мысль Аристотеля здесь заключается в том, что сам по себе разум является необходимым, но не достаточным условием истины.

Объективную истину от субъективного мнения отличают две вещи. Во-первых, объективная истина является объективной, поскольку она является общественной: она обязательна для всех. Частное мнение является субъективным, потому что оно относится лишь к одному человеку и не может быть обосновано интерсубъективно. Во-вторых, объективная истина может «фальсифицировать» конкуренцию непреодолимой физической силой; она может определить, кто распространяет ложь и наказать лжеца. «Мнение» не является ни истиной, ни ложью, потому что обладатель мнения не имеет легитимного способа подкрепить это мнение насилием.

Те аспекты жизни и существования, которые в материалистическом мировоззрении считаются областью объективных «точных фактов» — в отличие от «смутных» предметов (религия, философия, литература, эстетика и т.д.), представляющих из себя не более чем сентиментальность, умозрительные мнения и прочие глупости из башни из слоновой кости — имеют онтологически привилегированный статус, поскольку ими управляет государственная власть, которая отделяет объективный факт от вымысла путём применения монополии на физическое насилие. Современное государство тратит много сил и времени на официальное установление истины с помощью огромного механизма уголовных и гражданских расследований и разбирательств, парламентских комитетов и слушаний по самым разным вопросам, а также финансируемых государством исследований, проверок и надзора и т.д. Единственное, о чём государство не делает официальных определений истины — это религиозная доктрина. Невмешательство государства в эту сферу никоим образом не свидетельствует о его уважении так называемой «свободе вероисповедания» или «свободы совести», которую оно регулярно нарушает в принципе; наоборот, пренебрегая официальной делимитацией истины и ошибок в области религии и смежных областях (философия, эстетика и т.д.), государство обрекает Священное на забвение, выделяя его как область, в отношении которой невозможно провести различие между истиной и ложью, и поэтому являющуюся онтологической ничтожностью.

За хвастовством сциентизма стоит методология, более важная, чем «научный метод», а именно — административные процедуры и исполнительные функции государства, и ещё одна, гораздо более весомая форма доказательства, чем экспериментальные результаты: непреодолимое физическое принуждение. Негласные запреты на эволюционную психологии и некоторые аспекты биологии и антропологии; сомнения в вопросах современной психиатрии и медицины в целом; исторический ревизионизм (особенно острый вопрос в России, который напрямую регулируется Уголовным кодексом); вопросы социологии пола; роль Ислама в России; легальный статус абортов: все эти примеры указывают на то, что, во-первых, государство выступает финальным арбитром в, казалось бы, дискуссионных вопросах, ставя жирную точку во всевозможных диспутах и, во-вторых, весь принцип «свободы вероисповедения» в рамках отделения религии от дискурса существует для того, чтобы запретить (христианской) религии даже участвовать в конкурсе за место возможного статуса истины путём выдвижения «научных» гипотез, таким образом запретив (христианской) религии как таковой претендовать на более высокий статус, нежели ненаучного, иррационального чувства и гниения в углу, в которой она была загнана государством — по, опять же, ненаучным, политическим причинам. Подобные махинации — а имя им легион, и касаются они всех сфер жизни, — дополняют «науку», добавляя к «научныи теориям», по идее, подлежащим постоянному пересмотру и дополнению, убедительную силу в форме физического насилия, которой у них нет и не может появиться через собственную объяснительную силу. Наивному либерализму хочется верить в «свободу мысли», положение, в котором любая теория может соревноваться за статус «научного факта», но в реальности далеко не все идеи могут участвовать в этом конкурсе — статус «допустимой идеи» выдаётся государством точно так же, как этикетки на продуктах и сертификаты, позволяющие определённые роды деятельности.

Официальное отнесение религии, философии и прочих к категории витания в облаках и оторванности от суровой реальности тянет за собой ещё одну стратегию тоталитарного светского государства, используемого им для свержения своего старого соперника: эксплуатация антиклерикального популизма. В любом обществе, «широкие народные массы» в силу своего подчинённого положения в социальной иерархии обладают некоторым материалистическим менталитетом. Прислуживающие слои населения, как правило, маргинализированы и исключены от полноправного участия в ритуальной общине, а также им «не рекомендуется», а иногда и запрещается чтение священных текстов и размышление о Божественном, поскольку эта деятельность является прерогативой высших слоёв, пока религия ещё является одним из инструментов государственного управления.

Соответственно, плебейский ментальный горизонт ограничен опытом стимулов в непосредственной сенсорной среде, в первую очередь, телесным наказанием за неповиновение приказам вышестоящего начальства — основным методом участия плебея в общественной жизни. Живой опыт религиозно-философской неграмотности и укус кнута приводят к появлению матрицы поведения, походящей на материализм. Эта «идеология» всегда, даже в несчастную эпоху отсутствия кнута, сопровождается озлобленным ресентиментом в адрес «попов», а также культурной сферы в целом.

Секуляризирующий демотизм заставил это чувство работать через ницшеанскую «переоценку ценностей», в которой метафизическая безграмотность и философское невежество являются не стигмой, а гордым знаком «практичного» человека, который «добивается результатов в реальном мире», то есть «делает дела» — в отличие от «попов» и философов, которые проводят бессмысленные ритуалы и спорят о том, сколько ангелов может танцевать на булавочной головке.

Нечестивый союз вульгарного демотизма и философского материализма был осуществлён светской интеллигенцией, которая встала сначала на сторону буржуазии, а затем пролетариата, ведя бой против священников и традиционных учёных, надеясь стать новым духовенством государственной технократии, применяющей новые методы «точных наук» к изучению и направлению человека, и тем самым интеллектуально обанкротив традиционные богословские, философские и гуманитарные науки.

Из предшествующего анализа следует, что воцарение материалистического мировоззрения не является результатом телеологического процесса «социального развития» — ни в терминах прогресса исторического Разума (Гегель), ни в терминах околобиологической адаптации к новым материальным условиям (Дарвин). Господство материализма — философское выражение исторической дестабилизации внутренних властных структур общества и вытекающей из этого борьбы за власть.

Онтология вторит идеологии; вера в то, что грубый материализм «объективно» оценивает совокупность бытия является артефактом либеральной идеологии, вопреки внешним формам приведшим к тоталитаризму, который не признаёт плоскостей существования помимо политической. Он расширяет пространство политики до охвата всего спектра человеческого существования. Он приписывает всем человеческим мыслям и действиям социальную значимость, а значит — подчиняет их политической власти.

Политические идеи «либерализма», «светского государства» и «демократии» не являются набором прагматичных предписаний по решению определённых проблем. Они являются частью всеобъемлющей философии. «Политика» тогда является искусством применения этой философии к организации социума и окончательная цель политики будет достигнута лишь тогда, когда эта философия управляет всеми аспектами жизни.

Тоталитарному мышлению, как мы видели, недостаточно господства над одним лишь человеческим существованием; ему нужно господство над всем бытием. Эта идеология не признаёт никаких ограничений своих амбиций в познавании и регулировании космоса — таким образом, идеология современного, «светского» государства является высшей формой выражения социальной патологии, которую мы называем аномией. Рост тоталитарной светской власти является «развитием» в той же степени, в которой им является раковая опухоль: она так же представляет из себя форму необузданного роста, лишённого телоса и цели помимо «роста ради роста» до уничтожения организма, в котором она растёт.

Эту социальную патологию невозможно понять научно, не выходя за рамки теоретического материализма — в духовную сферу.

Болезненный рост современного государства следует из власти, отрицающей и игнорирющей своё истинное назначение: обеспечение перехода человека в следующую жизнь. Погрязшие в материализме социальные науки ХХ века этого не поняли и поэтому так и не смогли ни понять, ни объяснить, ни остановить это явление.

kaminets/pem