kaminets/sloterdijk

Портрет философа

Петер Слотердайк

Кирилл Каминец

В последние годы в Германии на разных уровнях, от онлайн-форумов до тематических страниц, ведутся многочисленные дискуссии о книгах и интеллектуальном статусе философа Петера Слотердайка. Дебют Слотердайка «Критика циничного разума» (1983) стал бестселлером послевоенного периода, как и «Ты должен изменить свою жизнь», вышедшая в 2009 году. Книги Слотердайка выходили почти каждый год: к примеру «Строчки и дни», личный дневник с 2008 по 2011 год, был очень хорошо воспринят аудиторией и критиками. В последние годы больше всего шуму произвела его работа «Ужасные дети нового времени», своеобразный историософский приговор идеям прогресса и перемен.

Это примечательно в том смысле, что философские мысли (или, не дай Бог, целые произведения) редко доходят до широкой публики; поэтому Слотердайк должен либо мыслить и формулировать не так как академическая философия; либо, в отличие от представителей оной, заниматься вопросами, представляющими общий интерес; либо и тем, и другим. Еще одной поразительной особенностью дебатов было и остаётся то, что в основном они следуют бинарной схеме: Слотердайк вызывает либо энтузиазм, либо отторжение, что часто сопровождается попыткой оспорить его статус философа в целом. Автор этих строк отнюдь не уполномочен решать, принадлежит ли кто-либо к этому эксклюзивному сословию (так или иначе формирующемуся sub specie aeternitatis) и использует это слово во всей его современной невинности. Слотердайк определил философа как «человека, который беззащитен перед глубоким пониманием великих контекстов» и назвал себя «философским писателем». Того, что он стимулирующий и плодородный мыслитель, должно быть достаточно в качестве отправной точки. Наша тема будет касаться не философского ранга ученейшего из Карлсруэ, а его позиции в силовом поле господствующего «духа времени».

По внешним признакам Слотердайк — приятный анахронизм. Невольно кажется, что его лицо знакомо по голландско-фламандской живописи XVII века. В своих дневниках он описывает себя как «неизлечимое чудовище, которое иногда появляется в ночных телепередачах». Внешняя «неопрятность» выдаёт некого libertin d'esprit, внешность, какая была установлена в ордене великих мыслителей не позднее Ницше и Маркса, и которая продолжает жить в этом печально известном обличье до тех пор, пока дело не доходит до стареющих леваков. Но даже в этом случае его физиогномика выделит его как представителя редкой породы человека.

Основное направление мыслей Слотердайка — бодрость и веселье. Он занимается, цитируя Ницше, «весёлой наукой». Риторической вивисекцией какого бы объекта Слотердайк ни занимался, некоторое отчуждённое развлечение всегда ей сопутствует. Слотердайк в состоянии придать даже серьёзной полемике атмосферу хорошего настроения, что вместе с его силой слова, остроумием, колоссальной эрудицией и всегда находящейся в состоянии боевой готовности эскадрильей неологизмов придаёт ему в спорах почти что сверхъестественное превосходство. В отличие от большинства правых, Слотердайк либерально пользуется завоёванным детьми 1968-го года правом огрызаться.

К примеру, незабываема его реакция на последующий за его лекцией «Правила для человеческого парка» скандал в 1999 году. Там Слотердайк рассуждал о применении генетических технологий в отношении человека, для чего он ввёл термин «антропотехника». Присутствующие журналисты не упустили возможности обвинять его в «евгенике» и каком-то отдалённом отношении к расовой политике национал-социализма; этим они разожгли обычный медийный пожар. Слотердайк не дал стервятникам проскочить, созвал пресс-конференцию и обозвал Хабермаса автором «Штарнбергской Фатвы», а его исполнителей из числа журналистов «левофашистскими папарацци», страдающими «биполярным гуманизмом». Подстрекателя скандала он обозвал «проблемным гусем», отсылая к капитолийской птице, якобы предупредившей римлян о галльском нападении в 387 году до н.э.

То, что заслуживающий этого звания философ должен относиться к интеллектуальным причудам своего времени как минимум с иронией, не нуждается в дополнительных объяснениях. Тем не менее, одна из инсинуаций, неоднократно высказываемая против Слотердайка, заключается в том, что он всего лишь следует «духу времени». На самом деле, почти во всех отношениях он находится в противоречии с господствующим Zeitgeist. Что именно это означает в нежной клетке массового общества, он объяснил в сборнике «Солнце и смерть»: «Я никогда не спровоцирую у тебя иллюзию независимости более надёжно, чем когда я покажу тебе, используя конкретный пример, что ты не в состоянии довести до конца в себе цепочку волнения». Следовательно, «определением суверенитета» является способность «уединиться от воззренческих эпидемий»; суверенитет проявляется лишь в том, что «я позволяю поглощённому импульсу умереть во мне или передаю его в совершенно изменённой, отфильтрованной, проверенной и перекодированной форме».

Вдали от мейнстрима импульсивный перекодировщик не показал ни малейшего желания участвовать в демонтаже европейской традиции, совершенно независимо от того, под какими академическими декорациями это происходит. Наоборот; проявляя интерес к индийскому духовному космосу, он даже провёл два года в местном Ашраме и назвал произошедшее там «необратимым» для своего интеллектуального развития (что, опять же, сделало его «чудаком» в среде немецких философов). Авторов, умерших какие-то жалкие 2000 лет назад, он рассматривает как современников. Дискурсы отталкивают его из-за имманентной предсказуемости. Его не отталкивает перспектива рассматривать homo sapiens в свете биологического детерминизма. В его трудах не найти слова «гендер». Экзистенциальный человек интересует его не меньше социального; ему он и посвятил три тома своего magnum opus. Трилогия о «Сферах», исполняя роль причудливо-отдалённой перспективы, является универсальной историей становления человека — как личности, так и вида. Находясь в рамках наследия Хайдеггера и его труда «Бытие и время», она могла бы называться «Бытие и пространство».

Слотердайк никогда не участвовал в морализаторских унижениях мыслителей и не дистанцировался от «противоречивых» авторов, будь то Жозеф де Местр, Карл Шмитт или Антонио Негри. Или Тило Саррацин. О последнем в своих дневниках он говорит, что тот является «осветлителем», «беспощадным в положительном смысле слова», потому что «очевидно, обладает даром, формулируя указанные тезисы, игнорировать возможные последствия сказанного». Такая свобода выражения эмпатии всегда ошибочно воспринимается как провокация «членами радикально-конформистской среды, политиками и представителями СМИ, которые мыслят исключительно с точки зрения эффекта и всегда делают вывод из воздействия на намерение»: «То, что называется запретом на мысли, обычно является запретом ясности — им хочется снова погрузить вещи в привычную мутность». Слотердайку чуждо стремление к цензуре или, не дай Бог, доносу. Ни одна политическая партия не может рассчитывать на него. Этот человек совершенно не готов к компромиссам.

Тот факт, что в леволиберальных СМИ он фигурирует как злодей, связан с его эссе «Революция дающей руки» и некоторыми последующими текстами. Там он заявил, что Земля круглая, а именно: «Развитые налоговые государства каждый год забирают половину всех экономических успехов своих продуктивных слоёв для казны без наиболее вероятного последствия в виде провозглашения антиналоговой гражданской войны. Это результат политической дрессировки, которой позавидовал бы любой министр финансов эпохи абсолютизма». Он продолжает афоризмом: «Современный министр финансов — Робин Гуд, принявший присягу на конституции».

Слотердайк ни в коем случае не хочет освободить богатых от социальной ответственности, но «преодолеть недостойные реликвии позднеабcолютистской государственной клептократии и её продолжения в виде глубоко укоренившейся логики экспроприации, осуществляемой левыми путём демократической культуры подачек». В своей книге «Гнев и время» он уделяет внимание «тимологическим силам» в человеке, таким как гордость, храбрость, гнев, чувство справедливости, честь — он приходит к выводу, что в Западной культуре происходит, вероятно, обречённая на провал попытка заменить эти силы на эротическую энергию потребительского желания и таким образом удержать их под постоянным наркозом.

Говоря о «тимологическом использовании богатства в англо-саксонском мире, особенно в США», т.е. огромных денежных средствах, пожертвованных на благотворительность за рубежом, Слотердайк предложил рассмотреть следующее: если предположить, что современному государству действительно нужны суммы, которые оно собирает сегодня за счёт обязательных налогов, «не было бы более достойно и более продуктивно с точки зрения социальной психологии собирать эти суммы не в форме обязательных сборов, но с добровольных пожертвований активных граждан?». Не произошло бы в рамках перехода от экспроприации к пожертвованию «изменение от одержимого жадностью общества к обществу, которым движет гордость»? Эту мысль можно считать наивной или утопичной — идеологи государства перераспределения посчитали её «антисоциальной», прочуяли «классовую борьбу сверху» и обвинили Слотердайка в «презрении к социальному государству».

Было много разговоров о подозрительном неучастии Слотердайка в демонизации некоторых авторов. Главный из овеянных запахом серы мыслителей — Мартин Хайдеггер, который, как известно, в 1933 году недолго заигрывал с национал-социалистами. Именно поэтому, по словам Слотердайка, у исследователей Хайдеггера в послевоенное время не было ни одной полезной мысли. Вместо этого фельетонисты считали себя вправе «морально осуждать мыслителя, который бесспорно попал на Олимп европейской философии — возможно, он единственный представитель ХХ века, которого спустя долгие годы будут называть в одном ряду с Платоном, Августином, Аквинским, Кантом, Гегелем и Ницше». В посмертном очернении Хайдеггера особенно выделились и французские «разоблачители» (Слотердайк говорит о «боевой французской германистике»), к примеру, Эммануэль Фэй, предложивший убрать все издания Хайдеггера из гуманитарных библиотек и поместить их в разделе «История национал-социализма». Стукачество и сикофанство Фэйя следует воспринимать «как часть практикуемого целыми поколениями манёвра отрицания», комментирует такие высказывания Слотердайк: «Они до сих пор не готовы подмести собственный подъезд». Как он говорит, именно французские авторы в ХХ веке внесли «партийное мышление, идеологию, достаточно часто кокетничая со зверствами сталинизма и маоизма».

В «Гнев и Время» Слотердайк пришёл на помощь другому мыслителю, который подвергся публичному остракизму, — считающемуся изгоем после «спора историков» Эрнсту Нольте. В своих исследованиях о «коммунистическом всемирном банке гнева» он констатирует то же самое, за что был отлучён Нольте: «Ленинизм был матрицей фашизма». Публика до сих пор не осознала, «как далеко перед расизмом стоит классовая ненависть, когда дело касается убийственной силы в 20 веке». Массовые убийства зажиточных крестьян в Советском союзе он называет «самым мрачным моментом в богатой на мрачные моменты хронике революционной ярости»; кулаки до сих пор «величайший коллектив жертв геноцида в истории человечества». Другого красного убийцу, как и его западных любителей, он тоже не забывает: «Холокостоподобные зверства Культурной революции — обеляемые западным наблюдателем как небольшие волнения — происходили одновременно со студенческими движениями в Бёркли, Париже и Берлине, где также было множество группировок, считавших то немногое, что они знали о событиях в Китае, причиной называть себя маоистами. Некоторые тогдашние восхвалители Мао до сих пор считают себя политическими морализаторами». В «Строчки и дни» он задаёт вопрос: «Как стало возможным, что неоавторитарные движения тех лет вошли в память как антиавторитаристы?».

Тут мы и приближаемся к тигелю всей немецкой гражданской религиозности: Третий Рейх, сопровождающий его мазохизм, запреты на сравнения и сопоставления, психотерапия и прочее «преодоление прошлого». В «Солнце и смерть», Слотердайк пишет: «Чем ближе мы подходим к корням немецкой несвободы, тем выше становится градус принудительных ассоциаций. В конечном итоге остаётся только Единый Нацизм. У нас присутствует желание выверять ментальную клетку всё дальше и дальше, пока она не включит в себя вообще всех». Этот «феномен самолишения свободы» он называет «мазопатриотическим синдромом». В публичных дебатах «мы живём под надзором систем сигнализации, которыми очертана допустимая территория мысли». На место «хороших интеллектуальных манер» пришла «текстовая травля». Он называет весь этот болезненный процесс «популярной немецкой игрой: найди фашиста!». Этот «поздний успех национал-социалистического времени остаться в нервных системах потомков» стоит вызывать раз за разом из-за его непристойности.

Лишь в своём антихристианстве Слотердайк находится на стороне современных вредителей. Однако он настаивает на том, что ведёт свою «частную войну против религии» в состоянии спокойствия. Он пишет: «В основном, монотеистические жизненные программы всегда приводят к одному и тому же: к бессмысленному самоограничению в рамках прислуживания наиболее высоким инстанциям». Слотердайк рассматривает религию как анахроничные пособия по выживанию, которые должна сменить «всеобщая иммунология». Если Бога нет, то человек сам должен возвыситься над собой, в том числе генетически. Организация выживания человечества как вида надлежит самому человеку. Ответа на вопрос, как именно это осуществить, у него нет; если у него был бы ответ, то он не писал бы книги, а сидел в титаническом зале из алмазов и золота и люди платили бы большие деньги, чтобы посмотреть на него, — по крайней мере, говорил он об этом именно так.

Лёгкость и ослепительная точность языка Слотердайка приводит к соблазну цитировать его бесконечно. Обратим внимание на зарождающуюся девальвацию мужественности: «Адам был путешествующим продавцом, который сорок девять раз звонил в колокол напрасно, но был убеждён, что сможет продать свой товар, позвонив в соседнюю дверь. Это начало священной книги мужской неудачи. Мы существуем, потому что у нас были предки, которые не извлекли уроков из своего опыта. Неудачи стекали по этим парням, как тёплый дождь в саванне. В повседневной жизни это отношение ошибочно интерпретируется как завышенная самооценка или как мужская помпезность. Не хочется признавать, что мужчины генетически лучше подготовлены к смеху, насмешкам и неудачам».

Конечно, существуют и контексты, в которых проявляется феминистская точка зрения: «Женщины являются ключом к цивилизации. С начала 20-го века, когда ислам считался маргинальной религиозной группой, за столетие он вырос в восемь раз, т.е. здесь пахнет боевым размножением, а значит и второй формой пролетаризации. Когда женское участие в обществе — а на Западе присутствует такое желаемое развитие — возрастает, когда укрепляется женская гордость, тогда и рождаемость снижается до разумных пределов. Ключевым моментом является расширение прав и возможностей женщин».

Иногда этот весёлый мыслитель сваливается в культурный пессимизм. «Нужно как можно чаще ездить в Венецию, чтобы понять, что будет с Италией и Европой», замечает Слотердайк. «Вполне возможно, что от прекрасной Италии вскоре останется не больше, чем от Египта после падения фараонов: лишённые культуры потомки, ошарашенная биомасса, напуганная духами своих предков». Он продолжает: «Через тысячу лет Европу будут вспоминать как Среднее царство на Ниле. О социал-демократическом континенте будут слагаться легенды, как про Атлантис. Филологи будут исследовать такие древние слова как «пособие по безработице», будто это иероглифы на стенах храма, посвящённого богине «Общество».

Тем не менее, Слотердайк никогда не откажется от написанных в 1993 слов, на которых и закончится сие скромное созерцание: «Жаловаться нельзя и совершенно неприлично притворяться маленьким. Обязанность быть счастливым действует в наши времена больше, чем когда-либо. Истинный реализм нашего вида состоит в способности ожидать от разума не меньшего, чем от него требуется».

kaminets/sloterdijk