Критическая масса

Всеволод Егоров

Довольно забавное и, в общем-то, закономерное отличие отечественной леволиберальной общественности от западной состоит в том, что отечественная – очень и очень последовательно – не может установить какой-либо, даже мнимый, контроль над окололитературной повесткой. У них нет ни одного человека, к которому действительно прислушивались бы многие. Хотя попытки выдвинуть такую фигуру были и есть. Именно о двух таких я хотел бы поговорить. Но начну, как водится, с абстрактных размышлений во вступлении.

Практически все литературные и окололитературные фигуры на Западе, которые так или иначе предпринимают попытки стать лидерами общественного мнения, добились в этой сфере хоть чего-то. Проще всего это проиллюстрировать пропагандирующими писателями. Взять, к примеру, Джоан Роалинг: мне немного лениво дискутировать на тему качества её «Гарри Поттера», но он разошёлся миллионными тиражами, получил не менее популярную экранизацию — и вообще, составлен довольно профессионально (умудриться разделить мир на чёрное и белое ради сказочного сеттинга — это не самый простой писательский ход, тот же Джордж Лукас его не осилил). Конечно, она несёт полнейшую несуразицу, но факт остаётся фактом: Роалинг всё же является писательницей.  

Есть и всяческие жюри. К примеру, Нобелевский комитет, состоящий из людей, с чьим мнением я могу быть бесконечно не согласен, но члены которого при этом в литературе что-то всё же смыслят. Они могут сколько угодно засовывать лютый идеологизированный мусор в головы читателей, но всё же — они профессионалы. Их цели плохи, они оставляют без премии немало отличных писателей, которые подошли бы под изначальные критерии Альфреда Нобеля, но всё-таки это бесконечно далеко до восторженных школьников, кричащих «давайте дадим премию Кингу и Коэльо!».

Понятно, что в этом кратком введении я не упоминал тех, кто просто занимается литературной критикой или самой литературой, но не пытается увязать её с идеологией — даже сатириков и прочих «критиков общества». Речь немного о другом.

Речь о попытках российских либеральных сил выдать нечто похожее; о тех, кто говорит для аудитории «Эха Москвы», «Лентача» и «Медузы» о литературе, донося выгодные издательствам вещи. Один из них этим занимается давно, и его имя известно многим — это Дмитрий Львович Быков, другая — Галина Леонидовна Юзефович, известна менее. К счастью, их вес недостаточен, чтобы пытаться навязывать свою повестку в литературе, но пусть эта статья будет ещё одним напоминанием, почему им его нельзя давать ни в коем случае.

Дмитрий Быков

Я не люблю называть людей по их «настоящим фамилиям», чтобы что-то донести до своих собеседников, но вот тут не удержусь. Дмитрий Львович Зильбертруд — это настоящий, гм, мастодонт литературной критики, поэт, писатель, ветеран оппозиционного движения и… мать.

Не буду подробно останавливаться на его литературных попытках: в общем-то, когда имя человека у всех на слуху, но вспомнить название хоть одной книги невозможно — это уже показатель. Любой вспомнит у Сорокина «Норму», у Пелевина «Чапаева и Пустоту», у Лукьяненко «Дозоры». Но вспомните ли вы, когда в последний раз вы видели небиографическую книгу Быкова в книжном магазине? Даже на «Лабиринте» я нашёл только две таких.

Говоря о критической деятельности Д. Л, сначала дам слово ему самому:

Я активно не люблю Борхеса, Кортасара, Сэлинджера, Гессе, Пинчона, Мураками, обоих Бартов, Роб-Грийе, Берроуза, Керуака и Лири.

Автобиография Д. Быкова

В другом интервью он поясняет, что «активно не люблю» приблизительно значит «считаю объективно плохими и переоценёнными писателями».

Я очень, очень далёк от позиции, «тот, кто не любит мои любимые книги — дурак». Вкус — личное дело, если он есть, то это уже хорошо, плохо — его отсутствие. Когда ты заявляешь себя как крупного неконсервативного литературного критика и фокусируешься на XX веке, но при этом «активно не любишь» ключевых для магического реализма фигур (самого попсового и лёгкого, Гарсию Маркеса — а он именно таков, при всём уважении к колумбийцу, — Быков при этом любит) и практически всех писателей, определивших американскую литературу на годы вперёд — это выглядит как приговор самому себе.

То, что Быков постоянно занимается плохой агитацией — конечно, нехорошо само по себе, но то, как он относится к литературе — это просто позорно. Если это и критика, то её автором может быть только edgy-школьник старших классов, у которого пустая начитанность растёт быстрее, чем развиваются мозги. Он уже кое-что прочитал, но осмыслить и грамотно отрефлексировать прочитанное он не может. И при этом он не понимает самой большой ценности литературного критика (которая применима и к любым другим критикам искусств):

Хороший критик умеет провести границу между субъективностью и объективными критериями, коих не так много, а в своей субъективности он последователен. В итоге, понимая вкусы и позиции критика, читатель может предположить, понравится ли ему эта книга. При этом совершенно необязательно, чтобы вкусы читателя совпадали со вкусом рецензирующего: у меня на LiveLib есть знакомые, чьи положительные рецензии могут оттолкнуть меня от чтения книги — именно потому что я знаю их вкусы, уважаю их, и — мои с ними не совпадают.

Мнение, именно мнение Быкова, мы можем увидеть крайне редко. Практически всегда он выдаёт наборы стандартных, унылых, политизированных клише. Смотрите сами:

Что касается Селина. Понимаете, Селин… Вот я в статье о Жиде в ближайшем «Дилетанте» об этом пишу довольно подробно. Селин же посетил СССР одновременно с Жидом, только без такой помпы, и отозвался об этой стране гораздо более критично и просто с омерзением. Ну, вот я и к нему с встречным омерзением отношусь. Селин все время повторяет, что он не верит в человеческую природу, что он ненавидит человеческую природу. Ну, ребята, от этого же один шаг до фашизма, понимаете? Фашизм и человеческая природа — они всегда ненавидят друг друга. Селин — это очень грязный писатель. И невзирая на некоторую его одаренность и даже влиятельность его стиля, мне представляется, что он — худший из результатов Первой мировой войны, худший из писателей так называемого потерянного поколения, потому что все они вынесли из войны хоть какую-то мысль, хоть какой-то опыт, а этот — ничего, кроме омерзения к человеческому роду. А омерзение к человеческому роду — это красивая позиция, но художественно не очень плодотворная. Селин и те, кто любит Селина, — это обычно люди очень посредственные (в человеческом отношении). Хотя бывают, конечно, прекрасные исключения. Ну, можно любить и любить. Понимаете, можно любить селиновский стиль, а можно восхищаться селиновской парадигмой, селиновской картиной мира. Мне она не очень приятна.

Д. Быков, программа «Один» на радио «Эхо Москвы» от 23 марта 2018 года

«Смотрю в книгу, вижу фигу», пример классический. При минимальном читательском и жизненном опыте можно легко увидеть, что Селин не может быть фашистом: он анархист и в принципе не авторитарен, а человеческую природу искренне любит, но ненавидит то, что с ней сделали. «Некоторая одарённость» же из уст Быкова звучит просто смешно. «Несколько одарённый» писатель стал ориентиром для огромного пласта литературы. Но Быкова это мало волнует, конечно же.

Борхес – мертворожденный писатель с массой ложных красивостей и пышно, сложно сформулированных трюизмов. Кортасар – кумир студентов-леваков, выдающих обычную зависть и похоть за глубину, сложность и революционность. У обоих есть замечательные тексты, но общее впечатление выпендрежа и завышенного самомнения никуда не девается. Читая их, вы ощущаете себя ужасно сложным, начитанным, скептичным, нонконформистским, старым, как вся мировая культура, и одновременно молодым, как бунтующая Сорбонна. Писатели для недоучившихся студентов шестидесятых годов. Ничего личного.

Д. Быков, https://ru-bykov.livejournal.com/1320045.html

Борхес, похоже, тоже является кумиром леваков из Сорбонны. Правда, Нобеля ему решили не давать за то, что он хвалил Пиночета, но кого волнуют детали?

Таких примеров тонны. Поражающая глупость, тщеславие и ограниченность, комбинированные с огромным количеством непереваренных и неотрефлексированных фактов и текстов в голове — сочетание действительно убойное. Ещё забавнее выглядят его попытки кого-то поучать. Например, он учил Максима Немцова, как правильно переводить Томаса Пинчона. Вдумайтесь: человек, который одним движением забраковал всех титанов американской литературы XX века, учит профессионального переводчика, специализирующегося на американской литературе XX века, переводить Пинчона! А это задача почти такая же сложная, как переводить Джойса. Правда, в процессе чтения нотаций он не перевёл ни одной стилистической находки Пинчона, которые успешно передал Немцов, но — ещё раз — кого волнуют детали?

Ну и на сладкое — статья, из-за которой появился этот текст для «Вандеи». Дмитрий Львович слово молвить о Розанове изволил.

Он никогда же не был, честно говоря, большим любителем свободы. Розанов не просто консерватор, Розанов во многих отношениях ретроград. Вот почему я, кстати говоря, и не рекомендую никогда студентам его читать. Розанов — это культ сильного государства, твердой руки, безусловно, и культ семьи. Потому что семья — это порядок, семья — это быт, семья — это тепло. Строй свой дом, русский человек, все время призывает он, лепи свое гнездо.

Неисчислимы грехи раба нижайшего Василия Розанова! Семью он любить посмел!

Вот таких горьких слов мы ни от кого не слышали. Розанов, он вообще к церкви был даже довольно холоден, и довольно холоден был всегда к христианству, потому что утверждал, что христианство выхолощено. Он называл христиан, по аналогии с содомитами, людьми лунного света, людьми ночными, людьми, которые были лишены духа семьи, семейственности. И дух этот он видел, наоборот, как раз в Израиле, и за это Израилю готов был поклониться.

Что?

Проблема в том, что Розанов увидел в революции только вихрь, только разрушение, только тотальную разруху. Ни радости созидания, ни радости свободы он не почувствовал, потому что в мире Розанова и не может быть свободы

Я-то, наивный, думал, что Розанов революцию не любил, потому что там убили его друзей, а его самого голодать заставили. Нет, не любил он её из-за рабской сущности своей!

И вот так — вся статья. Да что там статья — вся жизнь и всё творчество. Удивительный, конечно, человек, этот Дмитрий Львович Быков.

Галина Юзефович

Если Быков — фигура известная, в том числе и благодаря количеству времени, проведённому на арене, то Галина Юзефович пока ещё не настолько на слуху, однако её важность для соответствующих кругов уже серьёзнее, чем у Дмитрия Львовича. Юзефович отвечает за литературные статьи на «Медузе», и, в общем, «Медуза» выбрала себе правильного человека — Юзефович идеально соответствует их уровню, что крайне интересным образом говорит об уровне подписчиков «Медузы» (в реальности или же в представлении редакторов — другой вопрос).

Я вынужден её похвалить в одном: она действительно является литературным критиком и соответствует тому критерию их ценности, о котором я писал выше — у неё есть своя позиция, она высказывает своё мнение и свои вкусы. Проблема проста: Юзефович — критик на 100% подростковый, это большая восторженная девочка, пишущая будто для таких же восторженных девочек — с придыханиями о гении Роалинг, следованием прочим модным трендам и слепотой во всём остальном. Быков хотя бы говорит о Розанове, единственное упоминание Василия Васильевича, которое я нашёл у Юзефович — это две строчки в статье «как пережить курс школьной литературы» с эссе о Лермонтове. Вот и всё, что осталось от великого русского мыслителя — он превратился в того, кто может помочь школьнику пережить пару скучных уроков.

Подавляющее большинство книг, значащихся в списке интересов Галины Юзефович стоят на полке «бестселлеры» в «Буквоеде». И поймите меня правильно: я не пытаюсь изображать сноба, корчить нос и говорить, что там стоят исключительно плохие книги. Нет, она часто обозревает и хвалит достойные произведения оттуда, вроде «Шума времени» Джулиана Барнса, но это заслуга в первую очередь читателей, которые эти книги выводят в лидеры продаж; во вторую — редакторов, которые дают Галине нужные произведения.

Ещё раз: если бы она выбрала своей целевой аудиторией пятнадцатилетних девочек, то честь была бы ей и хвала. Это — её ниша. Я сейчас даже не иронизирую — так как не считаю ни литературу для 15-летних девочек, ни самих девочек какими-то неправильными.

Просто это разные жанры. Вы не можете номинировать Джима Керри за роль Маски на награду за лучшую драматическую роль не потому, что он Маску сыграл плохо, а потому что это, чёрт возьми, не драматическая роль. Та же история и с Юзефович.

Но её поставили на позицию главного литературного критика всех прогрессивных людей, её там действительно уважают, и потому возникает вопрос: почему критик подростковой литературы так хорошо подошёл любителям отродий «Ленты.ру»? Почему им так заходят инфантильные восторженные придыхания? Откуда взялась поддержка борьбы против сложностей в текстах?

Итак, первое, что нужно понимать про русское издание «Края навылет», это то, что в отрыве от оригинала читать его нельзя, а в комплекте с оригиналом, в общем, бессмысленно. Переводчик Максим Немцов поставил перед собой довольно причудливую задачу — сделать русский текст Пинчона таким же сложным для отечественного читателя, каким оригинальный текст является для читателя американского, и задачу эту с блеском перевыполнил. В этом непростом деле ему помогли немотивированные буквализмы, грубое насилие над русским синтаксисом, изобилие неуместных сленговых словечек и языковых калек, а главное, роковое нежелание хоть что-то растолковывать и объяснять. Приготовьтесь: на третьей странице вас ждет пассаж «Вырва Макэлмо, скользя по крыльцу сквозь толпу, дольше, чем надо, с Западного Побережья фифа, видится Максин. Вырва — ляля, но и близко не одержима временем. Известно, что других лишают удостоверений Мамаш Верхнего Уэст-Сайда гораздо быстрее, чем сходит с рук ей».

«Сароян, Доктороу, Пинчон: Галина Юзефович — о трех романах американских классиков», «Медуза», 22 июля 2016 года

Ага, опять Пинчон. И она, как и Быков, вновь критикует Немцова за то, что он, в общем-то, перенёс приёмы Пинчона на русский язык. Хотя, в отличие от Быкова, она догадывается поругать за буквализмы: приверженность оным — это действительно весьма спорное место Немцова как переводчика.

Ну и далее:

Впрочем, повторюсь, ваши шансы продраться через текст, предложенный русскому читателю переводчиком, и узнать, чем все же кончится дело, ничтожны. По словам Максима Немцова, единственная инстанция, перед которой ответственен переводчик, — не читатель, но исключительно автор, максимальную верность которому надлежит сохранять любой ценой, в том числе делая читателю больно, неприятно и невыносимо. Вероятно, кого-то из читателей утешит осознание того, что его мучения не случайны, но исполнены глубокого смысла и осуществляются в строгом соответствии с продуманной переводческой концепцией, но боюсь, что круг этих толерантных счастливцев не слишком широк. 

«Сароян, Доктороу, Пинчон: Галина Юзефович — о трех романах американских классиков», «Медуза», 22 июля 2016 года

Критиковать переводчика за следование авторской концепции — это сильно, снимаю шляпу!

(N.B. Если кто-то захочет бросить в меня помидор: я читал «Радугу тяготения», периодически сравнивал с оригиналом и прекрасно понимаю, о чём говорю.)

Но, наверное, лучше всего говорят об уровне литературной критики Юзефович её посты про Нобелевскую премию. Один я уже подробно разобрал в другом месте и, в принципе, этот разбор стоит прочесть, если вы дошли до этого места, а во втором, о котором мы поговорим сейчас, Юзефович предложила своих лауреатов Нобелевской премии вместе с возможными формулировками.

Сделайте паузу. Вспомните какую-нибудь начитанную, но глуповатую знакомую. Представьте, кого она бы предложила номинировать (и почему), а потом сверьтесь со списком и отмечайте совпадения в лотерейном билете:

Алан Мур: «За то, что в своих сумрачных по стилю и величественных по духу произведениях создал вдохновляющий сплав вербального и визуального»;

Агния Байетт: «За поэтичную многослойность повествования, гармонично соединяющего высшие достижения классической культуры со смелым художественным поиском и стилистическим новаторством»;

Джоан Роалинг:  «За то, что в своих книгах, воспевающих дружбу и толерантность, сумела создать новый канон литературы для юношества»; 

Стивен Кинг: «За исполненное мудрости и сострадания отображение экзистенциального ужаса человеческого бытия»;

Леонардо Падура: «За то, что, описывая судьбу своего народа, служит делу освобождения индивидуума от абсурда социального принуждения и оков идеологии».

«В 2018 году не вручают Нобелевскую премию по литературе. Вот пять писателей, которым давно пора ее присудить: выбор Галины Юзефович», «Медуза», 4 октября 2018 года

Агния Байетт — единственный интересный кандидат, тут Юзефович меня приятно удивила. Но остальное весьма характерно.

Мур — хороший, талантливый автор. Но автор комиксов. Я люблю комиксы, но это не литература, это отдельный жанр, и попытка выдать самую крупную литературную премию автору комиксов — это не признание его заслуг, а всего лишь дешёвое желание показать прогрессивность. «Тупые консерваторы не считают комиксы серьёзной литературой, а это не так, там поднимается много проблем! Давайте ещё выдадим Нобеля какому-нибудь музыканту за его тексты!» А, точно…

Надо ли мне что-то говорить про Роалинг и Кинга? Можно, конечно, быть сколь угодно большим фанатом творчества обоих писателей, но это исключительно развлекательная масс-литература. Тоже нужный жанр, но Нобеля дают за другое. Все, даже самые плохие из лауреатов премии, хотя бы пытались поднимать те или иные относительно серьёзные вопросы, рассуждать о чём-то. Можно сколько угодно справедливо критиковать результаты этих попыток (e. g. Модиано мало того, что скучно пишет, так ещё и его воспоминания фейковые, о чём он сам и говорил), но они были, и от них нельзя отмахиваться. Если же для Юзефович Роалинг и Кинг поднимают серьёзные экзистенциальные вопросы, то это всего лишь ещё одно подтверждение моего посыла: Юзефович — для подростков и про подростковую литературу.

Про Леонардо Падура я ничего не могу сказать внятного, известно мне про него мало. Поэтому я благодарен Юзефович за исчерпывающее описание, которое позволит мне, не читая, если не осудить, то точно укоризненно покачать головой:

Кубинский писатель Леонардо Падура известен как автор детективных романов, действие которых разворачивается в Гаване. Главный герой цикла, полицейский лейтенант Марио Конде, смотрит на жизнь под необычным углом и порой чувствует больше сострадания и симпатии к преступникам, чем к их жертвам. В форму увлекательного криминального повествования Падура облек зарисовки экзотичного гаванского быта и размышления о социальном строе и истории Кубы. Присуждение премии Леонардо Падуре стало бы важным сигналом, одновременно призывающим к нормализации политических и экономических отношений мирового сообщества с Островом Свободы и закрепляющим за детективным жанром статус серьезного и значимого направления в литературе.


«В 2018 году не вручают Нобелевскую премию по литературе. Вот пять писателей, которым давно пора ее присудить: выбор Галины Юзефович», «Медуза», 4 октября 2018 года

Спасибо, обойдусь без нормализации отношений с коммунистическими режимами путём вручения Нобелевской премии.

Конечно, Юзефович не настолько плоха, насколько плох Быков. Ей нужно просто сменить сферу деятельности, а любителям её рецензий подрасти. Я искренне верю в то, что из-за неспособности открыть что-то новое для своих читателей, она никогда не сможет занять сколь-либо существенное место в литературной общественной жизни.

Подводя итоги, можно вспомнить об одном сайте, который всегда являлся сосредоточением всех любителей читать книги и писать на них рецензии: livelib.ru.

С недавних пор туда стала часто просачиваться Юзефович (Быкова, к счастью, там не держат). Но база подписчиков осталась та же, пусть и пополнилась случайно забредшими псевдоинтеллектуалами: это любители книг, которые их действительно читают. И вот эта — самая релевантная — аудитория крайне скептически относится к текстам, чьи авторы принадлежат к клубу любителей превознести гений очередного либерального мыслителя.

Читающие люди — а это более широкая прослойка, чем может показаться на первый взгляд, — не ведутся на эту чушь, что радует и даёт призрачную надежду на будущее.