Две статьи ниже были опубликованы одним американским публицистом — с разницей в два месяца. Первая — в феврале, когда коронавирус ещё не успел добраться даже до Италии. Вторая — в апреле, когда Соединённые Штаты начали вводить режим самоизоляции. Сейчас, когда публикуется этот перевод, США находятся на первом месте по числу случаев заболевания. Этого могло не произойти — если бы сначала СМИ, а после и администрация Трампа не пытались занизить уровень угрозы; если бы Всемирная организация здравоохранения не занималась дезинформацией; если бы дискурс в США не состоял все эти месяцы исключительно из обсуждения того, расизм это или священное право каждого американца, данное Богом, — называть коронавирус «китайским».


Кроме этого, происходящее очень чётко разделило государства либеральные и нормальные. В нормальных государствах даже не обсуждался вариант «дайте дедушке умереть, но ВВП должен расти». В либеральных государствах обсуждение этой «дилеммы» привело к тому, что большинство из них, скорее всего, получат и то, и другое — возможно, в несколько волн.


Вероятно, скоро Россия тоже достигнет пика новых заражений. Мы уже ничего не успеем изменить: возможно, нам тоже повезёт — и благодаря обязательной ли БЦЖ, избранной гаплогруппе или действиям российских властей, умрут не десятки тысяч, а «просто» тысяча. Никто не знает. Но этот мысленный эксперимент, «как нам обустроить Америку», полезен не этим: в нём обсуждается возможность цивилизационной альтернативы, мира, устроенного иначе. Это допущение, сделанное в темнейшее из времён, во многом перекликается с текстом Мишеля Уэльбэка для Harper's декабря 2018 года.


до: панихида по глобализму

30 января / 1 февраля 2020 года (публикация в the american mind)
 
Коротко: сегодня — я пишу это 30 января — не существует ни одной хорошей причины для совершения перелёта через Тихий океан. Скоро, вероятно, это будет касаться и трансатлантических перелётов. И абсолютно точно, что никому не стоит лететь в Китай или из Китая — по крайней мере, без помещения в карантин.
 
Это очевидно любому дураку. Дурак всегда говорит, что думает, и все дураки уже говорят. Как обычно, пользы от этого нет никому — в том числе и самим дуракам.
 
Западные органы здравоохранения же, несмотря на свою первоклассную эпидемиологию, говорить не могут — даже думать. Причиной тому их интернационалистическая интеллектуальная доктрина, лишь один аспект великой американской прогрессивной государственной традиции.
 
Они даже не могут промолчать. Буквально сегодня они заявили ровно противоположное. «ВОЗ не рекомендует применять какие-либо туристические или торговые ограничения к Китаю». Всегда доверяйте информации международных организаций!
 
Современные лидеры неспособны мыслить за себя сами. Они не могут доверять дуракам. Они вынуждены доверять интернациональным научным организациям. Они должны быть зависимы, экзистенциально зависимы — и они зависимы — от коллективной корректности мирового научного сообщества.
 
Таковы правила. Это — настоящая конституция, путь, по которому государственные решения принимаются по-настоящему. Даже абсолютный безумец, будучи президентом, может нарушить эту настоящую конституцию лишь несколько раз (и то, как он выбирает эти разы, говорит о многом).
 
То, что сейчас западные специалисты говорят о вирусе, может быть слегка преуменьшено, но в целом правдиво. То, что западные специалисты говорят о том, что западные государства должны делать с вирусом (по китайским стандартам — «ничего») — муть. Китайский режим прав в том, что игнорирует их.
 
Теория хронической ошибки говорит нам о том, что политика портит всё, что может. Она не может испортить вирусологию. Она может испортить те меры, которые государство предпримет.
 
У наших экспертов сейчас нет никакой возможности переизобрести её. Либо нам повезёт, либо вирус распространится по Америке в ближайшие недели.
 
Должное поведение по отношению к этой трагедии — просто наблюдать, когда она произойдёт — если она произойдёт. Как мы можем действовать? Мы даже не начали учиться наблюдать — не говоря уже о том, чтобы действовать. И лучшие планы — длительные. Никто не может изменить прошлое. Но человек может влиять на настоящее.
 
Или так кажется. На самом деле, так происходит редко. Прежде, чем мы сможем хотя бы начать наблюдать мир вокруг нас, нам нужно выработать способность воспринимать настоящее как неизменное — словно прошлое. Только те, кто освоили это искусство в полной мере — то есть никто, сейчас и в обозримом будущем, — могут позволить себе не применять его. Это будет оставаться истиной даже в разгар этой — возможной — трагедии.
 

предыстория

В октябре 2019 года в институте Джонса Хопкинса были проведены учения «Событие 201», моделировавшие пандемию коронавируса. Вирус из модели стал катастрофой для Третьего мира и убил 65 миллионов человек. Конечно, вирусы отличаются друг от друга. Этот был летальнее того, что мы наблюдаем сейчас в реальности — впрочем, наверное, не на порядок.
 
Коронавирус — это, по сути, такая простуда. «Новый коронавирус» [novel coronavirus] это простуда, которая проникает в ваши лёгкие и вызывает пневмонию, которая убивает старых и больных. Дети страдают меньше — что может быть хорошо и плохо. Любой родитель знает, что шмыгающий ребёнок — биологическое оружие.
 

у нас есть шанс

Китай, автократическое абсолютное государство, вероятно обладает наибольшим потенциалом сдерживания эпидемий в мире.
 
Китайское государство сумело сдержать эпидемию SARS — потому что пациенты с ним не были заразны до тех пор, пока у них не начинался жар. Правительство Китая покрыло всё страну пунктами проверки температуры — и победило. Цифры последних дней из Китая заметно субэкспоненциональны. Грандиозные локдауны сложно поддерживать, но они имеют огромное влияние на репликацию вируса; может, их учёные не так хороши в создании вакцин как наши, но бюрократия не встанет у них на пути — и у Китая есть шанс.
 
Коронавирусы предпочитают зиму — весна на подходе. Они быстро мутируют — этот может стать совсем безобидным и дать нам вакцину. У природы есть шанс.
 
Господь, как сказал Бисмарк, оберегает дураков, пьяниц и Соединённые Штаты. У Господа всегда есть шанс.
 

отменяя 1492

Но как говорил другой государственный деятель, назначение государства — противостоять предотвратимым бедам. Что, если Богу надоело? Что, если природа — тупая сука? Что, если у Китая не получится?
 
Но нам может повезти! Давайте надеяться, что нам повезёт. Сейчас (30 января 2020 года) лучшие эпидемиологи и вирусологи мира сходятся во мнении, что нам нужно везение. В этих профессиональных, социальных и интеллектуальных кругах существуют жуткие наказания за алармизм.
 
Если это действительно так (мы не сможем знать наверняка — пока не будет слишком поздно), американское государство может спасти миллионы жизней, своих и чужих, прямо сейчас отменив 1492 год и разъединив два полушария нашей планеты. Хотя бы эпидемиологически.
 
Очевидное решение проблемы зарождающейся пандемии простуды-убийцы — запрет всего авиасообщения с Китаем, затем всего транстихоокеанского, затем трансатлантического — по мере развития ситуации с вирусом — и поддержка этого запрета donec sciam quid agatur. Застрявшие смогут вернуться домой через карантинные комплексы.
 
Очевидное, конечно, иногда ошибочно. Это нельзя назвать «научным мышлением» — и здесь кроется проблема.
 
Действительно, западное медицинское сообщество считает, что обыкновенные меры по изоляции [больных] — популярные и в Европе, и в Китае, — это варварство, абсурд и халатность — как лечение рака кровопусканием.
 
И они в курсе, что для необразованных людей они звучат словно тот мэр из «Челюстей». Нет, наши медицинские эксперты не были подкуплены представителями туристического или гостиничного бизнеса. Они говорят, что думают, потому что то, что они думают — самая современная наука. Она может не быть «хорошей» или «истинной»; она хороша и истинна настолько, насколько это возможно. И у них есть стопка бумаг с вас величиной, чтобы подтвердить это.
 
Диалектика настолько густая, что можно резать ножом. Как и с любой по-настоящему свежей диалектикой, обе стороны очевидно правы.
 

неожиданный контекст решения

 
Западные лидеры должны слушать лучших учёных — таков наш метод.
 
Они не обязаны слушать лучших западных учёных. Они могли бы слушать китайских — но это привнесёт свой, хорошо знакомый, источник политического искажения.
 
Или они могли бы слушать лучших гонконгских учёных — которые как бы снаружи и западных, и китайских полей искажения. Пока это тоже не очень получается. Давайте попробуем и посмотрим.
 

«драконовские меры»

Не хотите полчасика посмотреть телевизор? Вы, должно быть, знакомы с таким тропом: учёные провели расчёты и выходят к миру — сообщить ему, что он обречён. Вот эта пресс-конференция, но в реальности — 27 января 2020 года. Посмотрите её полностью.
 
Лучшие эпидемиологи Запада считают эту гонконгскую команду своими коллегами. У них больше всего опыта в регионе — они имели дело с SARS и птичьим гриппом. Они относительно независимы от идеологического давления со стороны и Запада, и Китая.
 
Их послание не состоит в том, что пандемия коронавируса произойдёт — они не знают, что должно случиться, чтобы она не произошла. Доктор Люн говорит следующее:
 

Уже существует самоподдерживающееся распространие вируса в большом количестве китайских городов. Поскольку у нас в стране есть четыре городских кластера, которые прочно соединены аэропортами с остальным миром, немал шанс того, что и там произойдёт достаточное для начала собственной эпидемии количество заражений.

 
Доктор Люн также говорит, что «если пациенты без симптомов не распространяют вирус», как в случае с SARS, «у нас есть шанс в этой борьбе». С тех пор появилось появилось достаточное доказательство асимптоматической передачи. (Эксперты всё ещё только догадываются, но похоже, что у айсберга этого вируса есть огромная подводная часть неостро протекающих, но крайне заразных случаев инфекции.)
 
Что до рекомендаций — д-р Люн считает, что для общекитайского внутреннего карантина уже слишком поздно. Для остального мира его рекомендация крайне проста:
«Драконовские меры по ограничению мобильности населения должны быть приняты немедленно». Такова рекомендация доктора Люна, главного вирусолога Гонконга.
 
В Гонконге последовали рецепту доктора Люна. Нам нравится вспоминать Афины Перикла, не Дракона. Но только один из них погиб во время эпидемии.
 

«наш интегрированный мир»

27 января, в тот же день, New York Times выпустила колонку на ту же тему — от доктора Маркела, ведущего американского эксперта по здравоохранению. Д-р Маркел, квалифицированный педиатр, изучавший ещё и историю, точно может что-то рассказать.
 
Так совпало, что у него есть и книга на продажу — «Карантин». Карантины и прочие изоляционные меры — узнаём мы из неё — неправильны. Также не пропустите ту часть колонки, в которой Маркел говорит, что его исторические исследования привели к выводу, что карантины работают — но это всё равно неправильно.
 
Советы доктора Маркела по формированию государственной стратегии прямо противоположны рецепту доктора Люна. «Нарастающие и прозрачно вводимые ограничения имеют тенденцию работать лучше драконовских мер — во многом благодаря содействию со стороны граждан, что особенно важно для надлежащей реакции на вспышки заболеваний в нашем интегрированном и глобализованном мире.»
 

деконструируя интернационалистические предрассудки

Почему подобное туманное — даже мистическое — мышление, столь очевидно опасное во времена таких кризисов, так захватывает западный научный разум?
 
Почему доктор Маркел и его племя оказались мэром из «Челюстей»? Что привело их на эту должность? Что такое интернационализм? Это долгий рассказ, потому что интернационализм старше любого из нас. Если вы как-то умудрились оказаться старше Джона Леннона, почитайте бестселлер Уэндэлла Уилки — «Один мир» [One World].
 
(Да, «интернационализм» это то же, что и «глобализм». Это слово лучше, потому что не является ругательством. Любой ярлык для любой группы, который группа не использует сама — существующее или потенциальное ругательство. Особенно неумно слабому оскорблять сильного. Я, конечно, могу быть предвзят, так как сам был выращен как «глобалист» — говоря точнее, как сотрудник дипломатической службы.)
 
Вот тот шокирующий тайный предрассудок, движущий нашими экспертами по здравоохранению. Раз: они глубоко пламенные и принципиальные люди. Два: у них есть одна общая цель — сделать мир лучше. Три: они также исповедуют глубокую веру в то, что более открытый и «соединённый», интегрированный мир будет лучшим миром.
 
Они по-прежнему учёные — замечательные учёные, как правило. Не все из них педиатры. Они не связывают своё неприятие изоляции и карантина с пристрастием к песням Джона Леннона. Их довод против средневековых мер по борьбе с заболеваниями выражен в научных терминах.
 
Эти эксперты придерживаются подобных идей потому, что те нашли успех на научном рынке идей. Для всех тех, кто провёл старшие классы, куря за углом школы: именно так и работает весь процесс определения научной «истина».
 
Если бы он не работал, ваш компьютер тоже бы не работал. Но если он ломается, пусть даже и не везде — сломается ли ваш компьютер?
 
На доктринально гомогенном научном рынке — где каждый эксперт обязан изображать привержненность доктрине — христианской ли, коммунистической или нацистской — идеи могут получать столько же очков за следование доктрине, сколько и за свою логичность. В режимах XX века, где власть искажала науку, эта предвзятость в итерации приводила к самым разным уровням ошибки консенсуса. Даже хорошие американские идеи — такие как интернационализм — способны катализировать эту реакцию.
 
Как работает доктринальный предрассудок? Чем сильнее вы более за спортивную команду, тем больше вы считаете, что судьи играют за противника. Это называется «мотивированным сознанием». Когда вашей команде назначают пенальти, вы куда пристальнее ищете причины, по которым судья неправ, чем те, по которым его действия верны. Ваш критический стандарт ниже для аргументов в пользу вашей команды.
 
Если вы, интернационалист, видите идеи, которые несмотря на всю заявляемую пользу, отдалят мир от состояния всеобщего единства и интеграции, вы склонны искать причины, по которым эти идеи, будучи очевидными, всё же неправы. Когда вы ищете эти причины, вы понижаете стандарт допустимой аргументации. Либертарианцы делают то же самое для либертарианской логики: «мотивированное сознание» — просто человеческая природа.
 
Чем сложнее обнаружить эти незаметные аргументы, тем они слабее и многочисленнее. Зачастую они противоречат друг другу в классическом стиле адвоката Ричарда Хейнса.[альтернативные гипотетические (иногда взаимоисключающие, как частный случай logique du chaudron) версии событий, особенность англо-американского права: «Допустим, вы решили судиться со мной: вы утверждаете, что моя собака вас укусила. Вот моя защита: моя собака не кусается. Вторая, альтернативная: моя собака была привязана той ночью. Третья: я не верю, что вас на самом деле кто-то укусил. Четвёртая: у меня нет собаки» — прим. пер.] Так, нам сообщают, что «изоляция не работает», а сразу же после — что «уже слишком поздно для изоляции».
 
Пока они не изобретут какую-нибудь теорию о том, как хрупкий вирус может перебраться из Старого света в Новый без использования самолётов, нет никакого смысла пытаться опровергнуть позицию интернационалистов. Их можно только деконструировать.
 
Я, как выпускник Брауна, хорошо обучен этому боевому искусству восьмидесятых — берегитесь!
 

почему интернационализм это круто

Невозможно вывести рациональными аргументами из веры того, кто не был приведён в неё таковыми.
 
Поскольку американский интернационализм старше вас, вас не ввели в него рациональными аргументами. Как и любая доктрина, интернационализм был универсальным верованием в вашем обществе ещё до того как вы родились. Вы освоили его как беспрекословную истину — в школе и дома.
 
Поскольку модерн — социальная кислота, это объяснение неполно. Все религия и традиции работают как догмы. В XX веке почти все они были съедены заживо. Интернационализм — старая догма. Ему требуется быть больше чем просто старой догмой — иначе его ждёт участь других старых догм.
 
Но всё же, интернационализм пусть и стар, но остаётся крутым. Почему? Две причины:
 
Во-первых, интернационализм у власти, а власть это всегда круто. Как говорил ещё один государственный деятель — когда люди видят сильную лошадь и слабую лошадь, им нравится сильная. Если бы у католицизма была такая же власть, он тоже был бы крут.
 
Это желание следовать за и подчиняться сильнейшей власти — πιστός, лояльность, — универсально для людей. Когда мы смотрим на нацистскую или советскую науку, мы видим, что учёные это всё же люди. Даже самые талантливые и добросовестные учёные суть люди.
 
Но учёные ещё и лидеры по своей натуре. Мы можем называть их «элитами» — даже «знатью». Элиты имеют ещё одно желание — как ключевой аспект своей элитарности: не просто следовать за властью, но и обладать ею. Это тоже естественная человеческая нужда. Греки называли это θυμός, амбицией.
 
Лояльность и амбиции могут быть праведными. Но могут и испортиться. Испорченная лояльность становится угодничеством. Амбиции — жестокостью или тщеславием (или и тем, и другим).
 
Но почему интернационализм «амбициозен»? Университетские книжные полны текстов о гегемонической природе интернационализма. Переформулировать эти клише излишне, потому что сама теория достаточно остра — хоть никогда и не использовалась на священных коровах.
 
Что касается Китая, скажем: сравним Пекин 1880 года, Бостон 1880 года и Пекин 2020 года. По многим показателям третий будет больше похож на второй, чем на первый. Китайский мандарин из 1880 года может заметить, что его потомки носят англо-американскую одежду, и задаваться вопросом «почему». Позже он может обнаружить, что его страна — после американоподобной революции — остановится на политической теории, придуманной в Британской библиотеке. Одежда обычно индикатор моды в широком смысле слова — которая в свою очередь является индикатором власти.
 
И когда интернационалисты думают о мире, становящемся всё более соединённым, они думают о том, как он становится всё более американским — уж точно не китайским. Мы навязываем нашу культуру (которая превосходит их) им. Мы превращаем их в свои копии — исключая лишь то, что мы изменить не можем (язык, цвет кожи).
 
Председатель ВОЗ родом из Эфиопии — пишет ли он распоряжения на амхарском? Применяет ли он эфиопские идеи в области здравоохранения? Как интеллектуал, этот человек — американец. То, что он выглядит по-другому и говорит немного иначе, не имеет значения для его коллег; почему должно для нас? Он получил американское образование как трансплантацию культуры, как любой османский янычар. И в этом нет ничего не-гегемонического.
 
Касательно Китая американское невежество, возможно, имело смысл сто лет назад. У империи Цин были некоторые проблемы.
 
Сегодня, несмотря на этические заслуги, гегемонический интернационализм противоречит политической, торговой и финансовой реальности. То, что сегодня он противоречит ещё и эпидемиологической, нас удивлять не должно, как не удивило бы Цин. Эпидемиология всегда была отличной причиной для изоляции.
 
И всё же мы находим интернационализм настолько эмоционально привлекательным, что не можем оставить наши мечты об американизации мира — даже чтобы защитить себя от смертельного вируса. Интернационализм — сэкси, потому что изображает нас учителями, родителями, мастерами. Кто-то даже может сказать, что миссионерами.
 
И мы вовсе не злодеи, все наши деяния — лишь деяния любви. Наша гегемония вовсе не мировое господство, а глобальное лидерство. Мы и Инь — и Ян, и мать — и отец. Интернационализм делает из нас символических родителей всего мира – нелёгкий трип, скажем прямо.
 
Θυμός это мощный стимул, легко сравнимый с τῷ ἔρωτῐ, эросом, стимулом сексуальным. Амбиции тоже объект порнографии; будучи тщетными и бесплодными, они превращаются в тщеславие. Те ещё колёса.
 
Интернационализм даже не мечта этого века. Корни его зарыты глубоко в прошлом веке, возможно, даже глубже. Секуляризованное миссионерское видение Америки, цивилизующей мир через его образование, развитие и примирение — то, что Рузвельт называл «Великим планом» — сегодня так же далеко от реальности, как Дон Кихот от средневекового рыцарства.
 
Когда вы хороший и серьёзный человек, делающий хорошие и серьёзные вещи, но ваше мироощущение не соотносится с объективной реальностью, вы можете наделать много зла, пытаясь делать добро. Копьё Дон Кихота — настоящее копьё.
 
И вот так интернационализм без особого труда может убить миллионы людей в этом году — при этом никто не пытался быть злым.
 
Всегда неверно считать доктрины или государства злобными демонами. Они не злобнее вирусов. В худшем случае, они — просто машины, которые нужно починить, заменить или разрушить. Если интернационализм будет работать, он не будет разрушен.
 
Но он должен быть разрушен.
 

новые видения изоляции

Изоляция полушарий, приостановка движения людей между Старым и Новым светом — лишь временная мера для временной эпидемии. Мотивация за ней утилитарна и преходяща. Только в особые моменты в особых ситуация такое допустимо. Один из таких, одна из таких ситуаций возможно происходит прямо сейчас — или нет.
 
Прямо сейчас, если это так (а это может быть не так!), это простое и очевидное действие не нуждается в скрытых мотивах. Ему не нужны телос, конец, видение или утопия. Он о жизни и смерти.
 
И всё же — любое политическое действие требует силы. Все действия должны быть совершены с максимально возможной силой. Это действие, как и любое другое, будет сильнее, если сможет представить себя как первый шаг на долгом и сложном пути к какой-нибудь несбыточной мечте. Я и так верю в эту мечту; но если бы нет — именно это помогло бы мне уверовать.
 
Отказываясь опровергать интернационализм, мы деконструировали его. Нам нужно состязаться с ним — и определить изоляционистское видение.
 
Это видение должно быть настолько радикальным, насколько это возможно. Ранние интернационалисты XX века наедине думали примерно то же, что их последователи думают сегодня. Их речи часто были завуалированными; их разум же чувствовал себя в 2020 как дома. Они начали думать настолько далеко вперёд, насколько это было возможно. Почему бы и нет?
 
Как и любая временная мера, прекращение трансокеанских перелётов — или любое другое разделение планеты в связи с эпидемией — должно иметь небольшой риск стать постоянным.
 
Скажем, вирус не может быть остановлен в Старом свете достаточно быстро. Или не может быть остановлен вообще — и становится эндемическим.
 
Тогда полушария не просто не соединены, но разъединены. Любое перемещение опасно для одной или обеих сторон. Так было в 1491. Нет безопасного и простого пути восстановить возможность путешествовать.
 
Должны ли мы ожидать, что разъединённость исправится сама?
 
Она может. Её могут исправить люди. Или — последующие эпидемии могут сделать контакты всё более и более опасными. Мы на территории научной фантастики. Но вообразите себе мир, в котором со следующей неделе не будет перемещения между западным и восточным полушариями — годами, десятилетиями, веками…
 
Будет ли это катастрофой? Нет. На самом деле, всё будет в порядке. В жизни большинства изменится немногое.
 

скайповый изоляционизм

Доктор Маркел и его друзья говорят о наших глубоко соединённых сетях «путешествий и торговли» так, будто современная «торговля» — это какой-нибудь коммивояжёр Fuller Brush из аризонского Тусона, обивающий пороги домов в Ухане.
 
Ирония этой несвежей пропаганды (зачем бы иначе заявления ВОЗ упоминали «торговлю»? Кто-то видел коронавирусные одеяла на Амазоне?) состоит в том, что никогда ранее в истории человечества физические путешествия для торговли и коммуникаций не были необходимы меньше, чем сейчас. Даже наукой можно заниматься через интернет!
 
В бизнесе, действительно, лучше всего по-прежнему находиться на месте. Я сам — не очень долго — однажды работал на японскую компанию-производителя ПО. Ещё я недавно купил своему сыну игрушечный китайский квадрокоптер. Эта сделка не вызвала путешествий. Если необходимо (вирус всё же хрупок), грузы могут даже проходить кварцевание.
 
Конференц-связь всё ещё работает ужасно. Её можно сделать лучше — может, с помощью VR? Например. Хоть это несовершенство и значительно, оно в конце концов не настолько значимо. Оно не стоит даже одного человека, задохнувшегося насмерть кровавым супом — не говоря уже о 65 миллионах, даже о 6.5.
 
Что ещё? Навещать родственников? Используйте Скайп. Или отправьте письмо. Его тоже можно прокварцевать.
 
Туризм? Туризм это мерзко.
 
Наука и образование? Учёные и студенты тоже способны работать совместно виртуально.
 
Дипломаты? Знаете, у Вудро Вильсона была замечательная идея: «открытые соглашения заключаются открыто». Что это может значить в XXI веке? Можем ли мы делать это… через… интернет?
 
Океанами ли, стенами, минными полями или крокодилами установлено абсолютное разделение мира на регионы — или разделение с медленным, дорогим процессом карантина, — оно не станет никакой трагедией. Даже если оно останется навсегда, что маловероятно.
 

старая азиатская школа истинной изоляции

Путешествия — лишь часть сети глобализации. Путешествия, коммуникации, торговля, финансы, дипломатия — другие части. Перерезание первой будет проще и внушительнее если у нас будет хотя бы представление о том, что значит перерезать остальные.
 
Внутренних оппонентов Рузвельта обвиняли в «изоляционизме». Это было ругательством. Они были нейтралистами. Они верили в многополярный мир, Речь Прощания [Джорджа Вашингтона] и классическое международное право.
 
Но настоящий изоляционизм существует. Это не американское изобретение — но не всё ли угодно может стать американским? Изначально это была азиатская политика — изначальная политика старых режимов — китайского и японского — по отношению к Западу. Эти страны обычно запрещали и путешествия, и торговлю — неидеально, как и всё. Японское сакоку было, вероятно, самым строгим запретом. Никому не разрешалось покидать Японию и после возвращаться: рыбацкая лодка, что была прибита к берегам Аляски, была обязана остаться там.
 
Китай недобровольно был «открыт» в ходе Опиумных войн, как и Япония была «открыта» коммодором Перри. Кажется, для Запада самое время признать правоту Китая. Любая из сторон, конечно, может ввести режим изоляции в одностороннем порядке.
 
У Китая с американским интернационализмом долгая история. Глубокие культурные и исторические связи соединяют людей Давоса сегодняшнего дня и высокопротестантских миссионеров эры Рокфеллера. Послевоенный «помоще-индустриальный комплекс» есть не что иное, как довоенное экуменическое миссионерское движение — это не очевидно более нигде, чем в Китае, с его огромным миссионерским контингентом.
 
Урон от импортированных китайских революций был колоссален, большинство китайского наследия было уничтожено. Случайно ли то, что чуждая идеология так яро пыталась уничтожить всё то, что было аутентично китайским? Это исторический факт: Пекин стал Бостоном во многих смыслах. Признание этого факта не включает в себя его восхваления.
 

нео-сакоку

Представьте, что англичане и американцы XVIII века сказали следующее:
«Китай и Япония — прекрасные древние нации. Долг каждой нации в отношении каждой другой — помогать ей процветать, любым доступным ей способом; долг соседа, не друга.
 
Наши пути — не ваши пути. Мы любим торговать. Мы любим давать взаймы. Мы любим продавать опий. Вы не любите ничего из этого. Ваш путь — путь изоляции. Как хорошие соседи, мы будем принимать ваш путь как свой, когда будем вести с вами дела».
 
Изоляция всегда компентентна. Поздние домодерновые Китай и Япония были готовы принять нашу науку и технологию — по большей части. Они были готовы торговать — по меньшей. Чего они очень хотели избежать, так это культурного и политического заражения. И неудивительно.
 
Если бы Запад уважил желания империи Цин и сёгуната Токугава — и не только бы подчинился этим правилам, но и помог бы в установлении карантина против своих же собственных граждан, — исторические сокровища этих древних цивилизаций — людские и физические — существовали бы по сей день. Какой интернационалист готов встать и сказать, что то, что мы уничтожили эти цивилизации — хорошо?
 
Вместо этого у нас есть Бостон на японской земле, населённый японцами, говорящими на японском языке — с лёгким, даром что подлинным японским привкусом у культуры. Современная Япония остаётся самой не-западной страной на Земле. В сравнении с до-перриевской Японией это по-прежнему Бостон. После Бостона она больше всего обязана… Пруссии. И больше японцев пережило войну, чем китайцев — революции.
 
Как интернационалисты могут не замечать то, что заметил Солженицын: что каждая нация это бесценный изумруд, который люди могут разбить, но не создать? Мы понимаем этот принцип по отношению к видам, языкам — или даже зданиям — но когда дело касается наций, мы превращаемся в Талибан.
 
Конечно, однажды разбитый изумруд остаётся разбитым. Но каждая человеческая рана заживает; не всегда это происходит быстро, и всегда только после того, как рана перестала наноситься. Случайно то, что нам, возможно, придётся обрубить путешествия между регионами мира. Не может ли этот случай вдохновить нас? Не можем ли мы увидеть в этом заживление — и захотеть ещё?
 
Не можем ли мы сказать: «различия делают наш вид богаче»? И если мы будем пытаться смешать все устои в один, мы либо уничтожим все, кроме одного — либо закончим с безвкусной серой кашей. Эта риторика ещё не ортодоксальна, но уже почти.
 
Никто на самом деле не сговаривался перемешать мир. Он перемешивался сам. Когда наше владение природой достигло того уровня, при котором человек получил по сути своей возможность телепортироваться, границы, что некогда были реальными, стали лишь линиями на карте. Когда-то они обеспечивали своё соблюдение сами.
 
Сейчас же, если мы хотим реальности наших границ, нам нужно сделать их реальностью. Этот ареал — симуляция, но он не менее важен. Люди должны выполнить работу, которую украли у природы.
 
В каком-то смысле мы это уже сделали. Но это только водружает на нас ответственность начать обращать это вспять. Так почему бы не начать резать нити этой международной сети? Что ещё — и как — мы можем перерезать?
 
Если в XX веке Америке ошибалась, сжигая мир, чтобы превратить его в Бостон —
Если в XXI веке Америка понимает, что она не может решить эту проблему для Третьего мира и не должна для Первого —
Если Америка, черпая из доселе неподключенного Колодца Мудрости, должна дойти аж до того, чтобы сожалеть, что пыталась —
тогда наш долг состоит не только в том, чтобы остановить это преступление, но и в том, чтобы починить империю, когда та будет уничтожена —
 
Это значит не просто терпеть изоляционизм, но и продвигать его. И, как показал опыт старой Азии, истинный изоляционизм может зайти куда дальше простого запрещения перемещения.
 
В этой интернациональной сети — паутине? — так много нитей. Что случится, если мы перережем их все? Можем ли мы перерезать их все? Можем ли мы хотя бы представить, как перерезаем их все?
 

принципы нео-сакоку

Старые режимы обнаружили, что их культурные, политические, коммерческие, финансовые и технические связи с трудом отделимы друг от друга. Как только одна страна создаёт неравную связь с другой, власть имеет тенденцию течь только в одном направлении по этим проводам. Культурная власть благоприятствует сильным; Пекин превращается в Бостон.
 
Как неравные нации могут делить один мир? Легко. Они могут притворяться, что находятся на разных планетах — может, даже в разных галактиках. Если государства согласятся предотвращать любой контакт между нациями, точно будто они находятся в разных звёздных системах, у них даже не будет конфликтов.
 
Это состояние абсолютной изоляции не лучшее из возможных. Но если нам нужно одно отношение, которое очевидно сочетает безусловную независимость и безусловный мир, абсолютная изоляция доступна всегда. Любая страна в любую минуту может — или должна мочь — изолироваться от внешнего мира полностью.
 
Кому-то это напомнит Холодную войну. Но разница в том, что Железный занавес — или даже выжившее чучхе — это фундаметально враждебный барьер.
 
Геополитической целью всего коммунистического мира, тогда и сейчас, начиная с СССР и заканчивая КНДР и даже Китаем сегодня — выжить, остаться независимыми и суверенными, и не быть ассимилированными в «международное сообщество» или американскую империю.
 
Если режим может обеспечить свою независимость исключительно враждебностью, враждебность — неизбежное. Любой враждебный режим уродлив. У северокорейского руководства буквально нет никакого выбора, кроме как продолжать быть враждебной тиранией: любая капитуляция означает тюрьму или смерть, любое послабление означает революцию и капитуляцию.
 
Вместо этого, если остальной мир по-настоящему признает режим, и если у этого режима есть желание поддерживать абсолютную изоляцию, остальной мир обязать помочь установить её. Нет только государства мира не будут пытаться прорвать блокаду; они будут даже предотвращать попытки своих граждан сделать это.
 
Внутри изолированной нации это создаёт абсолютно другой настрой — чувство, что остальной мир — другая галактика. Ни враждебность, ни восторженность другой любой страной не несут больше никакого смысла. И нация, и её граждане находятся так далеко от своих бывших международных объектов воздыхания и конфликтов, что единственная эмоция, которую они испытывают по этому поводу — смутное сожаление, словно то, что выпускник вуза испытывает по отношению к временам старшей школы.
 
И если кто-то каким-то образом переберётся через стену, другая сторона просто отправит его обратно. Никто никуда не сможет попасть, пытаясь сломать абстракцию — и поскольку никто даже не знает, что находится за стеной, никто не пытается; никому больше нет дела, и истинная психическая независимость достигнута.
 
Этот независимый менталитет был целью Джефферсона, когда тот вводил эмбарго для Англии и Франции. Это эмбарго редко рассматривается как успех. Джефферсон часто опережал своё время.
 

назначение нео-сакоку

Представьте, что все поступают так. Все выбирают наиболее драконовские меры из представимых. Самолёты посажены, кабели перерезаны, сухогрузы гниют на якоре. Даже святые доллары перестали течь. Каждая страна теперь имеет внешнюю политику Северного Сентинельского острова.
 
Но зачем? Является ли нео-сакоку чем-то большим, чем гигантской хулиганской выходкой?
 
Нация, будучи абсолютно изолированной, не имеет другого выбора кроме как развиваться самой — политически, экономически, культурно, художественно, промышленно, научно. Каждая нация в мире имеет свою элиту, способную работать в этих отраслях на высочайшем уровне — пусть и не всегда большую.
 
Например, промышленность. Мера: если какой-то гражданин изолированной нации хочет что-то использовать, это что-то должно быть сделано каким-то другим гражданином этой страны. Каковы её последствия?
 
По сравнению с сегодняшней глобальной цепью поставок она принесёт огромное снижение производственной эффективности и полезности для потребителя. Все западные экономисты, от марксистов до австрийцев и всех между, верят в то, что назначение экономики — максимизация производства роскоши — буквально то, что мы имеем в виду под «ВВП». Так что всё эти экономисты прошлого века должны относиться к нео-сакоку плохо.
 
Но эта же мера создаёт огромный рост в спросе на труд любой квалификации. Ни одни руки не останутся ненужными. И если в прошлом многие сложные технические проблемы решались иностранцами, то сейчас нет недостатка в подобных испытаниях.
 
Как говорил ещё один государственный деятель, назначение экономики — привести всех к процветанию. Некоторые люди способны процветать не будучи используемыми, нужными или подвергнутыми испытаниям. Эти люди — сверхлюди, стоит признать. Их не так много.
 
Закрывая транстихоокеанские путешествия, мы не закрываем транстихоокеанскую торговлю. Даже не закрываем транстихооокеанские поставки фентанила. И всё же, если закрываем — и это закрытие полномерно, эффективно и постоянно — что случится в США?
 
Первое последстие — огромный дефицит потребительских товаров. Все виды пластикового мусора подорожают или не будут доступны. Некоторые его видут создадут целые отрасли по обмену и обслуживанию бывшего в употреблении, как со старыми машинами на Кубе.
 
США не Куба; их государство сильнее и может позволить себе капитализм. Кубинцы не без таланта: если бы их страна смогла сделать экономический скачок подобный китайскому, она бы делала машины. В США есть и таланты, и капитализм. Ещё есть некоторые проблемы с бюрократией — и всё же здесь можно произвести более-менее всё.
 
Второе последствие — стремительный бум импортозамещения. Целые отрасли и цепи поставок должны быть восстановлены. И тот триллион долларов в год, что собирался, паковался и отправлялся в Китай, Японию и Германию, остаётся здесь и используется для оплаты американского труда.
 
Для любого, кому нужна хоть какая-то работа, восстановление целой отрасли — дождь в пустыне. И кому работа нужна сильнее, чем торчку, который больше не может добыть наркотики?
 
Так, недобровольный изоляционизм, следствие эпидемиологической катастрофы, может быть аккуратно переосмыслено как один из величайших случаев в истории.
 
Подобные меры, конечно, ни в коем случае не практичны в нашей политической реальности. Их наличие в меню даже не может быть рассмотрено. Но как и интернационализм — лишь часть большего видения, так же и изоляционизм, любой из.
 

праксис нео-сакоку

Даже предполагать существование некого воображаемого абсолютного мирового правительства, любого перехода к глубоко многополярному миру, в котором каждая нация имеет и поддерживает максимальную существенную независимость — задача грандиозная.
 
Современные нации зависимы и соединены сетью зависимостей. Если эти нити оборвать без обезболивающего, многие страны загорятся.
 
Многие зависят от импортируемой еды. Многие зависимы от иностранных займов. Многие — от промышленности и технологии. Рынков. Медицины. Материалов. Защиты.
 
Абсолютная изоляция редко практична, особенно с холодного старта.
Искусство нео-сакоку состоит в том, чтобы разрабатывать меры, которые позволят достичь в целом того же результата, но с исключениями, которые не ставят цели изоляции под угрозу настолько, насколько это возможно.
 

недоеденные таблетки

Не существует простого решения ни одной из этих проблем. Но истинное маккиавелистское предназначение Скайпового изоляционизма и нео-сакоку не требует его прямо сейчас. Оно представляет длинный и прекрасный путь перед мерами куда более простыми, которые должны быть приняты сейчас — но скорее всего не будут.
 
Нерешенные проблемы даже не являются изъяном. Они прекрасны.
 
Они дают доктрине открытый и бесконечный характер, подходящий современной аудитории. Она не написана на каменных табличках. И если написана, то есть ещё достаточно места.
 
Многое нужно сделать. Задолго перед этим многое нужно написать.
 
Не все ли мы хотим что-то значить? Иметь грандиозные идеи? Это и есть способ состязания с интернационализмом: победить его в фундаментальной игре по насыщению элит чувством важности. Побеждающая доктрина всегда маняща, правдива — и неполна.
 
Что эти дикие футуристические мечты для решения, которое не будет иметь смысла, если не будет принято в ближайшие две недели? Ничто, ибо оно не будет принято.
 
Но если мы научимся мечтать такие мечты — возможно, они хороши.
 
Я думаю, что они хороши. Ваше мнение может быть другим. Это не имеет особого значения, мы можем не узнать об этом и через десятилетия.
 
Эта мечта, не создававшаяся как инструмент, есть инструмент для настоящего — созданный на замену старым интернационалистическим мечтам XX века.
 
Человеку нужны мечта. Их нельзя убрать или опровергнуть — только заменить. Большие мечты позволяют нам действовать небольшими шагами. Но если мечты создаются для действия — они будут малыми.
 

после: план «а»

5 апреля 2020 года (блог на medium.com)
 
Как всем уже стало понятно, коронавирус — испытание для всех государств.
 
Это испытание (который американское государство проваливает) уже успело стать трагедией, и всё ещё только начинается. В ближайшие несколько месяцев вы — или кто-то из ваших близких — захлебнётесь своим кашлем.
 
Поскольку ещё не все верят в значимость вируса, то вот как это будет происходить:
 
«В первый раз до меня дошло — насколько это другое — когда я увидел как стремительно ухудшается состояние моего первого пациента с коронавирусом. И я понял: «мать твою, это не грипп». Сравнительно молодой парень задыхается, а из его рта и трубки выходят розовые пенистые выделения. Аппарат ИВЛ должен был помогать ему дышать, но он всё равно задыхался, всё его тело дёргалось в этой борьбе.
 
Нам пришлось сдерживать его. Нам приходится удерживать всех пациентов с коронавирусом. У них очень сильная гипервентиляция, дыхание даётся им очень тяжело. Когда вы находитесь в таком состоянии и бредите в лихорадочном жару, вы не понимаете, что вам пытаются помочь, поэтому вы пытаетесь вырвать трахеостомическую трубку, потому что вам кажется, что она душит вас. Но на самом деле вы захлёбываетесь.
 
Я привык видеть у людей с инфекциями выделения «нормальных» цветов: зелёных и жёлтых. У пациентов с коронавирусом, у которых развился ОРДС, выделения розовые: в них полно клеток крови, попадающих в дыхательные пути. По сути, люди захлёбываются собственными кровью и жидкостями, потому что их лёгкие переполнены. Поэтому нам нужно постоянно высасывать содержимое их трахей, когда мы заходим к ним в палату».
 
И всё же, большинство выживет. Если мы решим ничему не учиться, это будет не просто позором, это будет преступлением. Хотя виновные и не будут наказаны — и не должны быть наказаны — это уже преступление.
 
Если мы не сумеем действовать, исходя из этих уроков, это тоже будет преступлением. Если мы будем действовать слабо, неправильно, или, что хуже всего, медленно — преступление. Все эксперты согласны с тем, что в ситуации с экспоненционально развивающейся эпидемией, удар по вирусу должен быть настолько сильным, точным и быстрым удар, насколько только возможно.
 
Хорошая новость: уже принятых мер достаточно, чтобы стена огня эпидемии не пронеслась стремительно сквозь всё население США. Плохая новость: их даже и близко не достаточно, чтобы потушить огонь. И реальных способов завершить карантин, пока этот огонь в принципе горит, не существует. Даже 10 искр на всю страну — на 10 искр больше, чем необходимо.
 
И пока горит огонь, наша финансовая система — в которую никогда не закладывалась способность приостанавливаться — тает и уходит в грунт. Как и наша экономика: как финансовый и реальный секторы экономики ныне неразделимы. Как и наше общество: ныне просто экономика.
 
Ужасная правда, которую вскрыл этот вирус, состоит в том, что США и Великобритания — в отличие от посткоммунистической Азии и постнаполеоновской Европы — даже не являются странами. Это просто зоны свободной торговли. Наши государства — не государства. Это просто бюрократические анархии с церемониальными избираемыми монархами. Заставлять их бороться с этим безжалостно реальным вирусом — всё равно, что отправлять Дон Кихота во Вьетнам.
 
Мы полагали, что наше государство — лучшее государство в мире. Каков был шок, когда выяснилось, что наше государство — худшее (за пределами, конечно, мира Третьего).
 
(Или, по-вашему, оно хорошо справляется? Хоть официальные источники, конечно, нужно фильтровать не менее тщательно, чем радикальные, многие из них всё же выдают отличный анализ. Вот статус эпидемии по состоянию на 1 апреля от стабильно надёжного источника, эпидемиолога Марка Липситча, вот — статус ответа на неё из Science.)
 

план «А»

Добро пожаловать на войну. Это эссе является попыткой очертить общую стратегию (План «А») по победе в Мировой Войне В. Эта стратегия настолько жёсткая и быстрая, насколько это возможно. Она абсолютно нестандартна.
 
Возможно, вам кажется, что это просто клише. Но на деле План «А» настолько экстремален, что вы можете оказаться просто не готовым к нему. Что ж, жаль. Вы можете всегда передумать и вернуться.
 
План «А» всё ещё может показаться вам интересным — хотя бы как мысленный эксперимент. Пожалуйста, заимствуйте его целиком или по частям, без указания авторства. Если вы хотите принять его целиком, вам придётся принять пару истин — одну простую и одну потяжелее.
 
Простая истина заключается в том, что вирус протестировал наше государство — и оно провалилось. Франция пала. Всё. Это американский Чернобыль — мы уже просто никогда не сможем вернуться к вере в дееспособность и мудрость нашего государства.
 
Вину нельзя возложить или только на политиков-республиканцев, или только на бюрократов-демократов. Только на и тех, и других вместе. Это не «одна из частей нашего государства» отказала. Отказал весь механизм.
 
Наш Президент, которому стоило бы поступить достойно и подать в отставку, потратил месяц, прикидываясь мэром из «Челюстей». Большая часть консервативных СМИ последовала за ним, словно верная собака. Большая часть прогрессивных СМИ провела последний месяц в обсуждениях расизма и гриппа — хотя личные мнения их редакторов, похоже, и немного отличались. И если вы по-прежнему верите в мудрость наших экспертов в области общественного здравоохранения, почитайте это расследование о том, как FDA затормозила приёмку высокоскоростного ОТ-ПЦР тестирования на два с половиной месяца — якобы из этических причин, на деле же явно чтобы защитить непорочность своей священной сферы влияния (подсказка: имеющие представление о том, о чём они говорят, выражаются «FDA» вместо «the FDA»).
 
Все, кто сейчас без устали повторяет фразы в духе «администрация Трампа провалилась», распространяет оруэлловскую ложь. Никакой «администрации Трампа» не существует. Есть избранный шоумен и его дружки, служащие фасадом для безотчётного неподконтрольного и неизбираемого государственного аппарата. У этих знаменитостей нет и не должно быть никакого контроля над бюрократами. Считать, что одна команда хуже другой, простительно. Путать их — нет.
 
Тяжкая истина заключается в том, что этот вирус — испытание не просто для нашего государства, но для всего нашего государственного устройства.
 
Что этот провал означает в итоге, здесь не важно. Важно следующее: для нанесения как можно более мощной атаки по вирусу мы не можем использовать ни структуры, ни персонал, ни меры, ни принципы существующего государства. Дело не в каком-то из этих аспектов. Они провалились все вместе.
 
Плана «А» не случится. Вы не готовы к нему. Более того: я даже публикую это на «Медиуме», потому что никто другой его просто не опубликует. Суть в том, что если бы вы жили в реальности с ним, всё бы уже вернулось на круги своя.
 

конвенциональные планы и существующие стратегии

Нам предложили целый ворох конвенциональных планов. Давайте я сошлюсь на некоторые из лучших — скажем, вот этот от бывшего главы FDA Скотта Готлиба. Или этот — от гарвардского профессора Харви Файнберга, опубликованный в NEJM. Или, наконец, этот — от ведущего «рационалиста» Роко Мийича. Прочтите их все.
 
Эти обычные планы, т.е., принимающие как данность структуры, людей, меры и принципы, что привели нас сюда, в целом, составлены в нужном ключе. Но все они страдают от двух дефектов.
 
Дефект первый: они слишком слабы и пассивны, чтобы достичь успеха. Дефект второй: они слишком сильны и агрессивны, чтобы существующие системы смогли исполнить их.
 
Они требуют больше государственного потенциала, чем есть у Америки сейчас — и меньше, чем нужно, чтобы победить проблему. Они ошибаются на порядок в обоих направлениях.
 
Для воплощения в жизнь важнейших шагов, необходимых для того, чтобы проконтролировать вирус и уничтожить его (отслеживание, тестирование и изоляция), — эти планы предлагают меры а) добровольные и б) завязанные на масштабировании и/или координации уже существующих агентств.
 
Эти агентства уже продемонстрировали свою дисфункциональность. Сломанная организация не может расшириться — и не может преуспеть. Американская культура гражданской ответственности, доверия к государству и добровольного подчинения достойным предложениям и неисполняемым законам в этих планах выглядит безупречно работающей. И их процесс создания биологической защиты родом из пятидесятых остаётся идентичным разработке новых вакцин от прыщей, облысения или ногтевого грибка.
 
Поскольку авторы этих планов в вопросах науки не полные идиоты, они прекрасно понимают, что их планы покидания карантина не идеальны. Поскольку они также не политологи, они не выглядят знакомыми с тем фактом, что они живут в наиболее склонном к стремлению к безопасности и избеганию рисков обществе, когда-либо существовавшем на планете Земля.
 
Идея того, что любая принимающая решения инстанция в Америке может одобрить потенциально заразную деятельность, пока та всё ещё несёт в себе риск того, что кто-то захлебнётся своим кашлем, не стоит серьёзного рассмотрения. Гипераутичные планы по введению цикличных карантинов — в которых эпидемию периодически перезапускают, затем оперативно пресекают — намылить, смыть, повторить — выглядят (вернее, будут выглядеть — когда мы снова сможем смеяться) жутко смешными.
 
Маколей замечал, что любители в политологии создают конституции для идеальной страны — как портной, что шьёт все свои наряды для Аполлона Бельведерского. Реальной Америке нужен план, который будет работать в реальной Америке.
 
Реальная Америка не хочет плана, который бы сработал в реальной Америке. Большинство авторов уклоняются от этой проблемы и пытаются пойти на компромисс.
 
Вообще говоря, у реальной Америки есть беспрецедентная возможность переступить через себя. Она ей не воспользуется. Роль автора — это дать ей эту возможность, а не помочь ей отказаться — и не говорить ей то, что она хотела бы услышать.
 

присоединяйтесь к нам, если хотите жить

Как можно более сильную реакцию на вирус может организовать новое агентство, построенное как стартап. Это Управление по Коронавирусу сможет масштабироваться быстрее любой из существующих структур. Оно будет использовать старые органы власти только если посчитает их полезными. И оно расформируется, когда вирус будет побеждён.
 
Всё, что будет нужно УК — это безоговорочная и безусловная власть над всеми федеральными, региональными, местными и частными акторами. Выражаясь теоретическими терминами, его суверенитет будет абсолютным — но и временным (ограниченным во времени окончанием войны), и частичным (применимым только к его конкретной миссии и сфере действия). Мелочь!
 
(Или как пишет в NEJM Файнберг, «Этот командующий будет обладать всеми полномочиями, необходимыми […] для мобилизации каждого гражданского или военного актива, необходимого для победы в войне». Увы, за многоточием скрыто словосочетание «президента США». Доктор Файнберг из Британии мог бы написать «королевы Англии». Политология — как и эпидемиология — непростая наука. Файнберг также пишет: «Он не будет координатором между агентствами», но затем предлагает… координировать существующие агентства.)
 
У УК не будет ни секунды времени на проблемы, не имеющие отношения к вирусу. Поскольку любая безусловная власть ограничивается только сама собой, с течением лет и десятилетий его поле деятельности будет постепенно разрастаться. Но прежде чем это размытие границ начнётся, УК завершит своё существование победой (или не справится и будет отменено). Его абсолютная власть не будет угрозой нашей святой Конституции.
 
Большинство американцев помнят, как Вашингтон не смог создать сайт, и на помощь пришло Пало-Альто. Они до сих пор считают, что из Пало Альто пришла помощь в виде информатики.
 
Но на самом деле в округе Колумбия полно вполне нормальных программистов. Что пришло из Пало Альто, так это возможность исполнять в масштабе. Тогда важным казался какой-то сайт. Сейчас мы знаем, что означает «важно».
 
Вы хотите начать сегодня? Или продолжить болтаться с теми самыми клоунами, что завели нас сюда? Присоединяйтесь к нам, если вы хотите жить.
 
Что будет делать УК? Оно решит само. Но чтобы проиллюстрировать, что может делать нормальная структура, давайте предложим конкретный план.
 

экономические интервенции

Причин добавлять к пандемии финансовый/экономический кризис не существует. Поставить Уолл и Мэйн стрит на паузу — вопрос бумажной работы (и, может быть, небольшого объёма кода).
 

уолл стрит

Чтобы поставить Уолл Стрит на паузу, нам не нужно ставить на паузу рынок ценных бумаг (что может положить конец капитализму в Америке). Капитализм не нуждается в окончании. Он нуждается в перезагрузке. Федеральный резерв может перезагрузить его, выкупив его целиком за наличные.
 
В рамках этой перезагрузки Федрезерв монетизирует все финансовые активы — обменяв их за доллары по последней цене. Если у вас были акции или облигации, вы продаёте их все Федрезерву. Всё ваше портфолио сейчас состоит из наличных. Сумма не изменилась.
 
И Федрезерв теперь владеет всеми публично торгуемыми компаниями. Долги между ними становятся долгами себе же, и они их отменяют. Компании работают в привычном режиме, не беспокоясь о своей отчётности.
 
Это состояние — буквально госкапитализм Советского Союза — будет, как и в Советском Союзе, медленно разлагаться. Но эпидемия измеряется месяцами; гниение командной экономики — десятилетиями.
 
Когда мы победим вирус, вся экономика снова выводится на публичные торги и её стоимость вновь определяется публикой, по сути, в огромном IPO. Федрезерв получает наличные и погашает их. По сути, это процесс национального банкротства и реструктуризации.
 
Но не создаст ли это инфляции? Инфляция — это рост общего уровня цен. Цены устанавливаются спросом и предложением.
 
Ваша склонность тратить — менять доллары на товары — производная вашего персонального капитала, а не его распределения между акциями, облигациями и наличными.
 
Если капитал остаётся тем же, уровень цен не меняется. Все оставляют при себе те фишки, которые были у них, когда казино закрылось. Ни один другой вариант не выглядит честным.
 

мэйн стрит

У большинства американцев никаких акций нет. У них есть рабочие места. Эти рабочие места сгорают прямо сейчас.
 
Отправить всем по чеку — ленивое и неэффективное решение проблемы. «Займы» (на деле созданные для того, чтобы оказаться прощёнными) малому бизнесу уже превращаются в ночной кошмар бюрократии и мошенничества.
 
У большинства американцев зарплата начисляется через системы обработки платёжных ведомостей — например, ADP. У Федрезерва есть столько долларов, сколько ему нужно. У систем есть все необходимые данные. Просто убедитесь, что чеки продолжают приходить.
 
Некоторые самозаняты. IRS знает, о какой прибыли они заявили в прошлом году. Эти заявления редко оказываются преувеличенными! «Продолжить» их доход на основании этих данных легко. Никакой угрозы морального риска в этом — конечно, если в следующем году не будет ещё одной пандемии.
 
И этим платежам не нужно создавать нового долга: дефляционный эффект кризиса уже более чем достаточен.
 

понимаем «печатание денег»

Все эти меры подразумевают создание большого количества долларов. Интуитивно это кажется одновременно правильным и неправильным. Это, действительно, одновременно правильно и неправильно. Давайте обратимся к известным нам экономическим теориям.
 
Три лидирующие неортодоксальных школ экономики сегодня — это азиатский нео-меркантилизм, «современная монетарная теория» (Modern Monetary Theory, MMT) и праксеология (АЭШ). Каждая если и думает о существовании другой, то совсем немного. Каждая права по-своему — как и царствующая ныне пост-Кейнсианская неоклассическая макроэкономика.
 
Все четыре имеют такое же отношение к реальности, как и ньютоновская физика или птолемеевская астрономия: по большому счёту они верны. Птолемей спокойно предсказывал затмения. Эти теории просто работают в ограниченном диапазоне. За его пределами они просто ошибочны, и их советы даже могут быть опасными. У нас нет места на их примирение — только на то, чтобы представить план, который будет черпать идеи из них всех.
 
Выпуск бумажных денег — это один старый трюк, переосмысленный двадцатым столетием: порча монет. В прошлом мы можем увидеть два типа государств, занимавшихся этим, по двум различным причинам: резко — дееспособные режимы (даже Фридрих Великий однажды «разбавлял» монеты во время войны) и хронически — недееспособные (как большинство плохих римских императоров).
 
С точки зрения азиатского нео-меркантилиста государство — это корпорация, а его торговый баланс — отчётность этой корпорации. Бумажные деньги — это государственная акция. Как Федрезерв может напечатать столько долларов, сколько захочет, так и Майкрософт может напечатать столько акций, сколько захочет. Эти акции стоят больше сотни долларов за штуку! Бесплатные деньги! В чём же подвох?
 
Эмиссия новых акций Майкрософт — это буквально конфискация соответствующего процента акций у всех акционеров. Это налог — но налог, который легче привести в жизнь. И Майкрософт полностью в праве это делать — очень законно и очень круто.
 
Но Майкрософт не занимается этим хронически. Лишь умирающие компании со смертельными финансовыми ранами пытаются профинансировать себя через продолжающуюся продажу своего капитала. Здоровая компания создаёт новые акции для конкретных событий, например, слияний и поглощений [M&A], когда новые акции балансируются новыми активами.
 
Бесплатные деньги — это финансовый фентанил. Он необходим для операций. И самоубийственен, когда его используют в рекреационных целях. Он является одновременно добром и злом.
 
Что происходит со странами, зависимыми от этого фентанила? Ни одно человеческое начинание не может быть свободно от дисциплины. Дисциплина денег принуждает каждого участника экономики — человека ли, компанию или государство — производить больше, чем он потребляет.
 
Когда от этой дисциплины хронически отступают, всё провисает и гниёт. Инфляция цен — наименьшая из проблем. Реальная проблема заключается в том, что всё перестаёт работать — просто потому что ему не нужно работать. Экономисты-приверженцы MMT, кажется, не понимают эту убийственную силу бесплатных завтраков.
 
Однако острое, резкое применение монетарного разбавления — настолько же легитимная мера, как и медицинское использование опиатов. Проводимая подконтрольно, для контролируемой и определённой цели, порча монет — критический инструмент суверенитета, существующий специально для таких чрезвычайных ситуаций. Австрийские экономисты, кажется, не понимают этого совсем.
 
Одна из патологий либертарианских мыслителей — это склонность приравнивать власть к злоупотреблению ей. Предыдущее столетиее было столетием невероятно плохих и жестоких государств. Существование насилия над детьми — не опровержение родительства.
 

неврачебное вмешательство

Формально, никогда в истории человечества не было настолько легко контролировать инфекционные болезни — даже те, для которых не существует вакцины или лечения.
 
Однако эта технология не может работать сама по себе. И снова здесь мы видим не только испытание нашего государства, но и самого государственного устройства. Неврачебные вмешательства должны работать стабильно и безукоризненно. Наша государственная система неспособна достигнуть этого.
 
Вот вам аналогия. Представьте: вы управляете заповедником в Монтане, набитым десятью тысячами лосей. Вдруг ваше стадо атаковано лосиным бешенством, от которого нет ни вакцины, ни лекарства. Что вы можете сделать? Ничего.
 
Поэтому давайте изменим правила. Каждый лось на вашем ранчо помечен. У него есть номер и чип для отслеживания. От этого бешенства нет вакцины и нет лечения, но есть тест, показывающий его наличие или отсутствие. У вас также есть флот маленьких, птицеподобных дронов, которые способны приземлиться на лося и протестировать его — и больших, способных поймать и транспортировать его.
 
Так в вашем заповеднике появляются четыре вида лосей. Давайте выдадим им разноцветные ярлыки. Зелёные — незаражённые, жёлтые — возможно, заражённые, красные — заражённые и серые — лоси с иммуннитетом. Каждый зелёный лось, приблизившийся к жёлтому или красному, сам становится жёлтым.
 
Вы разделяете красных и зелёных лосей на две толпы, а жёлтых изолируете от всех остальных, пока они не перейдут в одну из определённых категорий. Серые могут пастись как им заблагорассудится. Всё, что вам нужно — тестирование, транспортные дроны и загоны для изоляции жёлтых лосей.
 
Лоси большие и обладают вздорным характером. Их нельзя убедить словами. Физические барьеры при тестировании и транспортировке огромных копытных довольно важны. К счастью, на самом деле нас интересуют не лоси, а люди, вид разумный, социальный и управляемый.
 
Китай, Сингапур, Южная Корея и Тайвань использовали разные варианты этой очевидной идеи для сдерживания вируса. Каждого взрослого в этих странах отмечают и отслеживают по телефону; его изолируют при необходимости; дети просто сидят дома.
 
Важно понимать, что карантины не могут закончиться, пока вирус не а) окажется уничтоженным, б) пройдёт через большинство населения (создавая стайный иммунитет). Неидеальный карантин уменьшит количество смертей, но не уничтожит вирус — и не перезапустит экономику.
 
Эпидемиологические модели, которые рассматривают людей как идентичные единицы, предполагают, что репродуктивное число [вируса] (R0) меньше 1 приведёт к его экспоненциальному исчезновению. Но люди не идентичны. Нерегулярные или неполные схемы борьбы — географические или социальные — это не путь к нулю.
 
В ретроспективе кажется очевидным, что контроль за популяцией должен был начаться сразу же после обнаружения вируса. Тайвань сделал это. В Тайване, номинально китайской провинции, вирус в итоге стал, по сути, небольшой неприятностью. Умерло пятеро человек.
 
В Америке, в начале февраля, количество случаев, возможно, измерялось всего десятками. Полный карантин всё равно был необходим. Время, которое понадобится слабому карантину, чтобы вернуться к этим цифрам, вполне может быть бесконечным.
 

наши американские ценности

У всех американцев тоже есть телефоны. Если нет — телефон стоит $50. Почему мы не можем использовать это эффективное решение? Почему мы не начали полный контроль за населением — с принудительными отслеживанием, тестированием и изоляцией — ещё вчера?
 
Потому что Америка — это демократия (или, по крайней мере, в ней всё ещё проводятся выборы, до которых её гражданам есть дело)? Да нет. То же самое можно сказать и про Тайвань, и про Южную Корею.
 
Вот вам прямой ответ: американцы — дети. Они легкомысленны, избалованы и высокомерны. Когда они смотрят в зеркало, всё что они видят — короля или королеву. Можно ли управлять королями? Как животными? Из короля не выйдет лось.
 
Не король тот, кто преклоняет колено. Попросить короля надеть маску — чтобы фонтаны микробов не вылетали из его рта каждый раз, когда он делает выдох, кашляет или чихает — какое оскорбление! Что может быть слаще дыхания короля?
 
И если ему можно приказать, то он, конечно, вовсе не король. Над каким королём стоит ещё один король, управляющий им? Вздор. Любой король бы скорее захлебнулся своим розовым соком. Он и захлебнётся. Кто сказал, что Бога нет? Не гордость ли предшествует погибели?
 
Я живу в Калифорнии. Калифорния под «карантином». Выходить из дома по «несущественным причинам», которые включают в себя затаривание травкой, но не ограничиваются им — проступок, мелкое преступление [мисдиминор], уровня кражи в магазине.
 
Но не бойтесь! Наш губернатор, пиджак с щегольской причёской, заверил нас, что «социальное давление» «вдохновит людей на правильные поступки». «Я не верю в то, что органы правопорядка должны говорить людям Калифорнии, как жить».
 
Конечно, этот карантин преуспел в закрытии большинства частных организаций. Держа хорошую дистанцию от остальных, я прошёлся сегодня по пляжу. Было меньше людей, чем обычно — пятьдесят, там где я бы ожидал сотню. Пробок тоже меньше, чем обычно. Но это «хороший район». Калифорнийский правящий класс, безусловно, граждански сознателен, ответственен, и ему нравится поступать правильно — пока это не причиняет больших неудобств.
 
Но в целом, этот «карантин» на фоне уханьскому — где город был полностью перекрыт примерно на этом же этапе развития эпидемии — что трёхколёсный велосипед на фоне Харлея. Наш главный костюмокомандующий, возможно, экстраполируя со своих модных друзей, кажется, действительно считает, что Калифорния — это общество. Как и остальная Америка, но даже больше, Калифорния — не общество. Калифорния — это экономика.
 
То там, то здесь посреди Калифорнии и Америки валяются старые, гниющие куски страны наших праотцов. Но Шалтай-Болтай пал: у нас нет страны; у нас нет общества; у нас нет государства.
 
У нас есть нечто, что мы зовём государством. Оно большое, назойливое и дорогое. Когда ему нужны деньги, его сложно проигнорировать. Некоторые его территории контролируются неформальными вооружёнными формированиями, численность которых в одной только Калифорнии составляет около 300 тысяч. Когда им нужны деньги, их тоже сложно проигнорировать. Многие платят обоим.
 
У этого официального «государства» нет даже списка своих резидентов. Соединённые Штаты даже не могут посчитать число людей, проживающих на их территории с точностью до 10 миллионов.
 
Южная Корея тяжело боролась с вирусом. Они ещё не победили. Но они начали на своей 20-ярдовой линии. Мы же ещё даже не на голевой линии. Мы вообще даже не на стадионе. Конечно, у Южной Кореи есть список тех, кто находится в стране. У них даже есть полный военный контроль над своей территорией!
 
У всех наших экспертов полно идей о том, что государство должно делать. Моя идея: как насчёт для начала попробовать обзавестись государство?
 
Когда мы смотрим на реакцию на вирус по всему миру, мы можем разбить их на четыре лиги. Первая — Азия, вторая — континентальная Европа, третья — США и Британия, четвёртая — Третий мир.
 
У Континента есть наполеоновская традиция государства, которая хорошо сочетается с чрезвычайным управлением. В Италии вам нужен пропуск, чтобы выйти на улицу. Вас реально могут арестовать. Вау! Это свобода? Вы думали, что Италия — свободная страна? Вы ошиблись — только и всего.
 
И всё же, китайский эксперт, прибывший в Милан, ужаснулся. Люди всё ещё покидают дома, общественный транспорт всё ещё работает, не все носят маски. «Я не знаю, о чём вы думаете», сказал он. Ему стоит навестить Сан-Франциско. Итальянский вялый карантин ещё не победил вирус; но он хотя бы в целом не шутка.
 
Англо-американцы должны освоить одно искусство, чтобы победить вирус: то, которое Уиндем Льюис называл «искусством быть управляемым». Мы настолько же хороши в этом искусстве, как кот в рисовании — средний кот.
 
Несложно познакомиться нашу историю и увидеть, почему. Как сказал Рэндольф Борн, война — здоровье государства. Все государства рождаются в войне. Есть два типа войн: тотальные войны на выживание — и ограниченные войны, ведущиеся по выбору. Если ваша страна не находится под серьёзной угрозой порабощения, ваша война ведётся по выбору.
 
Для новоанглийского ядра, доминирующего в Америке, последней тотальной войной была Война Короля Филипа — 350 лет назад. Пробег для старой машины времени набежал немалый.
 
Война на выживание — это тотальная война. Если население не полностью подчиняется своему государству, если государство не сможет принять это подчинение и работать достаточно эффективно, чтобы его заслужить, война просто будет проиграна — как сейчас мы проигрываем Мировую Войну В. 
 

врачебное вмешательство

Есть два способа бороться с этим вирусом: наступление и защита.
 
Защита — лечение тех, кто попадает в госпитали с разрушенными лёгкими. Наступление — вычисление инфицированных до того, как они заразят других и/или станут совсем плохи.
 
Наблюдая за реакциями разных стран на коронавирус, кажется очевидным, что у стран, решивших играть в наступлении (Южная Корея, Германия), смертность куда меньше, чем у тех, что выбрали защищаться (Италия, США) и ждать, пока ходячие мертвецы сами не покажутся в больницах. Может быть, это статистический артефакт; может быть, раннее лечение работает лучше. Но, конечно, лучшим нападением по-прежнему остаётся эффективная вакцина.
 

медицинская защита: медикаменты и оборудование

Проблемы эффективной защиты хорошо известны. Америке нужны аппараты ИВЛ, защитная экипировка, кровати в госпиталях, антивирусные препараты; ей нужно всё — и ей нужно всё сейчас.
 
Между нами и этими целями стоят два препятствия. Первая — просто техническая работа. В США нет нехватки инженеров, химиков, подрядчиков и вообще кого угодно. У нас хватает даже оборудования. Наша проблема — это просто старые бумажки — и люди, которые их любят.
 
Давайте посмотрим на один из проектов по созданию масок категории N95 — даже не чисто медицинского изделия — здесь [в Штатах]. Соответствующее агентство, группа замечательных людей, называющая себя NIOSH, сказала команде, что процесс одобрения фабрики (делающей тот же самый продукт на том же самом, уже развёрнутом, оборудовании) займёт от 45 до 90 дней. В то же время врачи в реанимации делают себе маски из бандан. Это абсолютное безумие — и оно ничуть нас не удивляет.
 
Законы изложены чётко. Всё, что неидеально, незаконно. Вашингтон затормозил тестирование на два с половиной месяца, потому что не был уверен в идеальности тестов. Они сделали свои тесты — которые не работали: ещё месяц сверху.
 
Представьте себе, что Вторая Мировая велась бы подобным образом. Отправлять американских ребят на смерть в непроверенном истребителе неэтично. Новый F-6 «Хеллкэт» нельзя ввести в эксплуатацию, пока он не будет неразбиваемым, несбиваемым, с вечными двигателями — и пока не будет протестирован против «Вайлдкэта», признанного военного стандарта, в рандомизированных контролируемых двойных слепых испытаниях. И если даже вражеские пилоты смогут увидеть разницу — ваши «доказательства» запятнаны, и исследование должно быть отклонено.
 
То же самое касается и антивирусных препаратов. Ремдесивир, наверное, работает, как и хлорохин. Какой-нибудь не ведающий этики дурак может предположить, что произвести как можно больше и того и другого прямо сейчас — и дать врачам самим принимать решения о том, что работает, а что нет — не самая плохая идея.
 
Пусть командовать будут врачи! Но эта идея вне закона. За неё можно даже получить бан в твиттере. Она напоминает этичному наблюдателю о докторе Менгеле, который тоже не смог получить в FDA полного одобрения своих безумных «экспериментов»,
 
И молекулярный синтез — это даже более сложная операция, чем создание маски. Если что-то в процессе пошло не так, могут появиться посторонние примеси. Дозировка может быть нерегулярной! Всё должно быть проверено и проверено и проверено и проверено и проверено и проверено и проверено и проверено и проверено и проверено. Доктор Менгеле был не единственным злым доктором во Второй Мировой — наши ребята делали пенициллин без всех этих этических предосторожностей! И они использовали его! На людях! Без испытаний!
 
Всё, что неидеально, незаконно. Поскольку лучшее — враг хорошего, этика и закон — враги хорошего. Расслабьтесь! Захлёбываться кашлем не очень приятно. Но вы хотя бы умираете легально — и ваш доктор не нацист.
 

медицинское наступление: вакцинация

Многие полагают, что по-настоящему эффективный антивирусный препарат способен вернуть нас к нормальной жизни. Нет. Как знает каждый, просивший озельтамивир, подхватив грипп, вирусы — не бактерии, и антивирусные препараты — не антибиотики.
 
Вирусы работают быстро. Пациента, оказывающегося в реанимации с ОРДС, спасти уже тяжело. Противовирусный препарат поможет убить вирус — но гарантий выживания нет. Не говоря уже о гарантии сохранения лёгких в работоспособном состоянии. Кто хочет заработать фиброз лёгких?
 
Даже в ситуации, когда ремдесивир работает, и врачи могут получить его столько, сколько хотят, вирус по-прежнему на свободе, и поэтому страх весьма рационален.
 
Есть ещё и иррациональный страх. SARS-CoV-2 — враг человечества, но страх — враг экономики.
 
Которая летит в пропасть не потому, что работники падают замертво за своими штуковинными станками, и производство штуковин обвалилось в ту же пропасть. Летит она потому, что люди боятся коронавируса. Они и должны. Быть может, они всё ещё не боятся достаточно.
 
Чтобы излечить страх без добавления Ксанакса в наши системы водоснабжения, нам нужен либо реально работающий карантин, либо реально работающая вакцина. Но лучше оба. Но как мы знаем, разработка вакцины займёт от года до полутора. Она должна доказать свою безопасность.
 
Медицина — это искусство, а не наука. Наука индуктивна, а не дедуктивна. Дедуктивная концепция «доказательства» принадлежит математике. В науке это заблуждение, в медицине — заблуждение в квадрате. Мы наконец-то столкнулись с ним лоб в лоб.
 
Как маркетинговая стратегия, эта благородная ложь помогла убедить безграмотных крестьян переступить через свой инстинктивный страх оказаться отравленными. Так что как только ваше P-значение оказывается ниже 0.05 (т.е., вы запытали таблицу до признания в том, что шанс того, что ваш результат — чистая удача, составляет меньше 5%), ваш результат доказан — как теорема Пифагора или что-нибудь вроде того. Это число — 0.05 — природный факт. Как число пи. Более того, это просто 3.1914 минус пи.
 
Но всё-таки, что они делают эти 12–18 месяцев? Что вообще означает «разработка»? Честно говоря, спрашивать такое невежливо. Ваш собеседник может заподозрить, что вы тоже один из таких крестьян.
 
Но такая честность, которую редко можно обнаружить во взаимодействии с журналистами, обычно цветёт в социальных сетях. Вот вам простое и достоверное объяснение, которое я обнаружил на Hacker News:
 
«Как работающий в этой индустрии, я могу сказать, что вы в целом правы. Если вы даёте людям новую вакцину, вам нужно мониторить их состояние минимум 6 месяцев, лучше — 12.
 
3 месяца занимает закрепление протокола и подготовка всех площадок. Затем вы начинаете искать людей — и для вакцины вам нужна большая группа для репрезентативности. 6 месяцев на поиск 1000 человек. Начинают они не в одно время, то есть, если вы наблюдаете их в течение 6 месяцев, вам понадобится примерно 9 месяцев, чтобы последний испытуемый закончил тестирование.
 
Потом вам нужно проанализировать собранные данные. Ещё 3 месяца. Потом 3 месяца на одобрение и подтверждение в FDA.
 
На проведение клинических исследований уходит ТОННА работы.»
 
Это было бы смешно, если бы не было так глупо и зловеще. «Тонна работы», «6 месяцев на поиск 1000 человек» — для любого, кто в принципе когда-либо завершал любой проект, это звучит, как трагикомедия. «От 12 до 18 месяцев» — это просто результат следования этой процедуре, как слову Божьему, но пытаясь провернуть её в два раза быстрее.
 
И всё же для вакцины, которая могла бы сделать жизнь лучше, но не необходима настолько экстренно — скажем, от ветрянки, папилломы или даже сезонного гриппа — эта аккуратная, дотошная и спокойная процедура может действительно оказаться правильной.
 
И она явно правильна для чиновника, чья карьера будет разрушена, если он сделает что-то не так, но с которого нет спроса, если он не сделает ничего. Это точно правильно для эллинистического чудотворца, которого могут удавить за причинение вреда его царственному пациенту, но которого нельзя винить за то, что тот дал природе сделать своё дело.
 
Ещё раз: важно отбросить не только людей, благодаря которым мы оказались в этой ситуации, но и принципы. Легко заметить, как принципы Гиппократа, которые на 1500 лет слишком старые, чтобы называться средневековыми, оценивают итоговое положение врача важнее итогового положения пациента. Cura te ipsum!
 
Мы живём в своём веке и в своих проблемах. Представьте, что мы оставили всё это прошлое позади — от 2400-летних каштанов эллинистической знахарской мудрости и вплоть до 75-летних технократических соборов Потомацкой бюрократии. Ого, неужели такое вообще возможно?
 
Что бы мы сделали? Каков подход в нашей ситуации правильный? Какой с наибольшей вероятностью спасёт наибольшее число жизней? Заметьте, как этот подход, основанный на результатах, отличается от старых принципов — и как бы нам тяжело было аргументировать, что вместо того, чтобы спасать как можно больше жизней, нам нужно делать… как можно больше науки? Ладно. Если это — наука, то наука — это преступление.
 
Создать экспериментальную вакцину просто. Современные молекулярные платформы (вроде тех от Inovio и Moderna) создают вакцины из ДНК вируса за считанные часы. Эти вакцины, вероятно, работают и они, вероятно, безопасны. Если бы я знал, что я столкнусь с вирусом, и у меня бы не было другой защиты, я бы сделал себе эту вакцину.
 
Но этот уровень уверенности можно заметно поднять. Производство миллионов доз вакцин занимает некоторое время. Пока это происходит, вакцина (это должно происходить для всех вероятных вакцин параллельно) может быть протестирована в максимально эффективной форме: испытания на людях.
 
Людей вакцинируют, а затем их инокулируют вирусом. Нам даже не нужно это изобретать — верхний результат по запросу challenge trial в гугле эта тирада от маргинальной группы (располагающейся, как и многие культы, в Женеве) называющей себя «Всемирной организацией здравоохранения».
 
Эти ребята утверждают, что испытания на людях — это безумно и, возможно, даже неэтично. Но они также предполагают, что они в некоторых случаях допустимы — скажем, в случае с «экстренным применением экспериментальной вакцины (к примеру, в случае пандемии)».
 
Возьмите вакцину, что работает на макаках-резус. Поставьте её тысяче людей разных возраста, расы и пола. Распылите им в лицо коронавирус. Посмотрите, заболеют ли они или нет. Это жёсткий и эффективный метод испытания на людях. Его можно провести за месяц. И если испытуемые заболеют, то мы сможем использовать антивирусные в лучшей ситуации — настолько рано, насколько это возможно. (У вездесущего Липситча есть похожее предложение.)
 
Кем же будут эти люди? Может, альтруистичными добровольцами. Может, наёмниками, которым заплатили по миллиону долларов — недорого за такое. Сложно представить себе проблемы с поиском тех или других. Специалисты по этике, конечно, скажут вам, что никто не способен дать информированного согласия на такой опасный нацистоподобный «эксперимент». Концлагеря уже точно за углом!
 
Ну так вперёд — захлёбывайтесь своим розовым соком сами, чувствуя себя очень этично. В конце концов, не из-за этики ли наши деды вторглись в Германию? Они были готовы умереть. И мы тоже должны быть готовы. Нелегко быть хорошим человеком. Не пытайтесь выдрать трубку — не поможет.
 
 

организация

Мы находимся в состоянии войны. Во вменяемом мире после поражения в бою меняют генералов. Иногда меняют даже армии.
 
В порядке ли те люди, которых вы видите на пресс-конференциях? Ну некоторые лучше других, конечно. Что можно сказать о докторе Фаучи? Спокойном, остроумном, мудром дедушке докторе Фаучи? Уважаемом эксперте в области здравоохранения с — поняли, да? — с 1984 года?
 
9 марта дорогой доктор Фаучи сказал следующее: «если вы здоровый молодой человек и хотите отправиться в круиз, отправляйтесь в круиз». Во вменяемом мире эту цитату бы вспоминали после так, будто Фаучи говорил о «чёрных» или обращался к журналистке «милая».
 
Во вменяемом мире любой, кто публично занижал угрозу от коронавируса, был бы отменён — непригоден к любому трудоустройству в будущем, не говоря уж о времени кризиса. Старые друзья вычёркивали бы их из своих телефонных книжек и избегали бы их на публике, надеясь, что их не заметят в связях с занижателем угрозы коронавируса.
 
Это слишком жестоко? Отправить в отставку всю текущую команду — не слишком. Их результаты говорят сами за себя. Как сказал Кромвель: «Вы сидели здесь слишком долго, не принося никакой пользы. Нам пора забыть про вас, отправляйтесь отсюда. Именем Божьим, уходите!».
 
«А» значит «агрессия». План «А» выбирает наиболее агрессивные стратегии, какие только можно скопировать или изобрести. Экономически агрессивный как в Дании, социально агрессивный как в Корее, более с научной точки зрения агрессивный, чем кто-либо ещё. Но правильная стратегия — ничто в руках плохих генералов. Кто сможет воплотить наш план?
 
Некоторые предлагают войска. Эпидемиолог Института Джонса Хопкинса Том Инглсби, вероятно, пересмотрев фильмов про Вторую Мировую, рекомендует консолидировать ответ на эпидемию под управлением чего-то под названием «Агентства оборонной логистики». Довольно примечательно: самая эффективная организация в 2020 году, какую мы только можем назвать — это… Пентагон (если вы хотите посмотреть на компетентность современного Пентагона, взгляните, как они лечат пациентов на плавучем госпитале).
 
Почему бы не поставить во главу НАСА — потому что «Аполлон»? Или Департамент Энергии — потому что Лос-Аламос? Да, в сороковых было круто. Но сейчас на дворе 2020-й, и самые быстрые и эффективные организации Америки называются «стартапы».
 
Мы называем этот мир «IT». Это ложь. Большинство стартапов пользуются технологиями, а не создают их. Те же принципы масштабирования и воплощения в жизнь применимы ко всем проблемам. Секрет Пало-Альто — не разработка, а управление. Управление — это основная проблема Америки сейчас, и в Америке работают лучшие управленцы в мире. Но не в Пентагоне.
 
Правильная организация Управления по коронавирусу начинается с опытного CEO, который вывел компанию из гаража до девятизначной капитализации. Мы начинаем не с пустого листа, а просто с некомпетентности. Пало-Альто понятия не имеет, как реформировать некомпетентность. Никто не имеет. Всё, что мы можем — заменить её, начиная, буквально, с одного человека.
 
Одна распространённая в Вашингтоне патология — это взять эффективного управленца из частного сектора и поставить его перед — не во главе, поскольку никто не может быть во главе кого-то, кого он не может уволить — существующими агентствами. Такого фронтмена, в жестокой насмешке над Романовыми, обычно называют «царём».
 
Будучи «царём» — «координатором агентств», выражаясь терминами доктора Файнберга — даже самый способный CEO из частного сектора будет менее эффективным, чем обычные бюрократы. Руководств по управлению рычагами Вашингтона не существует, тут может помочь только опыт. Мы можем с таким же успехом попросить победителя Tour de France управлять «Боингом-747», ведь транспорт — это транспорт.
 
Лучшей идеей нашего велочемпиона будет «довериться опытному второму пилоту». Зачем нам этот человек в кресле командира? Люди продолжают пробовать эту конструкцию; она продолжает не работать.
 
УК не будет работать, если не сможет увольнять и набирать персонал на своих условиях — то есть стартаповских условиях — то есть вообще без условий. Или настолько близко к этому, насколько только возможно.
 
Текущим генералам пора на покой. Существующие агенства — даже включая Пентагон — даже и близко не находятся в состоянии полной и абсолютной бесполезности. Где они могут быть полезны, там они должны быть использованы.
 
Но если УК собирается быть хоть сколько-нибудь полезным, ему потребуется безусловная и неограниченная власть над всеми государственными и частными акторами. Никто не может противостоять ему. Все обязаны подчиняться ему. Белый дом не может заниматься его микроменеджментом, Конгресс не может регулировать его, и даже Верховный Суд обязан не перечить ему.
 
Основатели нашей страны совсем не были идеалами людскими. Идеалом не был и их дизайн. Они также не были детьми или глупцами. Они повидали всякого. И когда они дали Конгрессу право приостановить habeas corpus, они дали его не просто так.
 
Но почему это безопасно? Потому что УК ограничено во времени, как и сама чрезвычайная ситуация. Пока эта ситуацию происходит, у УК не будет времени заниматься чем-нибудь другим, например, изъятием вашей швабодки.
 
Изъятие всего оружия — порабощение всех бедняков — можем ли мы, американцы, красные или синие, белые или чёрные или жёлтые или лиловые, просто отпустить эти старые глупые кошмары? Может ли Америка, на месяц или два, пока мы всё это исправляем, оставить то, что Ричард Хофштедтер называл «параноидальным стилем»?
 

прецедент

Но будет ли это работать? Существовал ли когда-нибудь прецедент чего-либо подобного УК? Конечно. Только не в Америке.
 
У нас есть «сенат», потому что основатели нашей страны были косплеерами. Они косплеили Римскую Республику — которая до США была наиболее успешным суверенным предприятием в истории, просуществовав почти 500 лет. Она тоже всякое повидала.
 
И всё же в Риме была одна позиция, которую наши отцы-основатели копировать не стали: позиция трибуна.
 
Трибун был этаким временным диктатором. Когда над Римом нависала угроза — обычно какая-нибудь война или что-нибудь подобное — он собирал всю свою власть под командование одного человека, создавая наиболее эффективную организацию из когда-либо существовавших. Когда угроза отступала, Рим возвращался к состоянию беспорядочной республики.
 
За 500 лет истории Римской Республики было назначено около сотни трибунов. Некоторые из них были не нужны. Рим был настолько эпичен, что, вероятно, он смог бы пережить несколько войн, проводимых дебатами в Сенате. Но… прожил бы тогда Рим 500 лет? США прошли только половину этого пути.
 
Как вам сделка, идёт? Только один небольшой момент: я соврал.
 
Словом для обозначения временного диктатора в латыни был не трибун. Словом в латыни для обозначения временного диктатора был… диктатор (древние, вероятно, назвали бы пожизенного диктатора из XX века тираном).
 
Простите. Готовы ли позволить слову остановить вас? Присоединяйтесь к нам, если хотите жить.

Другие работы Кёртиса Ярвина (Менций Молдбаг), которые не переводились нами, есть в паблике «Современная реакция на русском языке».