moldbug/the-clear-pill

Чистая таблетка

четырёхтактный режим (часть 1)

Кёртис Ярвин

Четырехтактный режим

Одна доза стирает политическое мышление.

Аудиоверсия (скачать):

Идеи итальянской школы политической науки начала века, ключевую роль в которой играли такие мыслители как Гаэтано Моска и Вильфредо Парето, Джеймс Бёрнхэм описал в своей лучшей книге, The Machiavellians: Defenders of Freedom (1940). Её ключевая мысль состоит в том, что все государства управляются элитами, подчиняющими своих подданных иллюзиями.

Моска назвал эти иллюзии «политическими формулами». Политическая формула — это любой нарративный элемент, заставляющий его носителя предпринимать действия которые стабилизируют режим. Крестьянин в древнем Египте подчинялся Фараону, потому что боялся обидеть его отца — Солнце.

Политические формулы сродни иллюзионизму, волшебным фокусам на сцене театра. Они работают, преподнося правдивые факты в рамках выдуманной истории и отодвигая правдивую историю в тень. Политическое действие — это действие на сцене, которая находится за пределами наших ощущений и жизни. Никто не может воспринимать реальность непосредственно. Мы всегда действуем в рамках постановки. Мы принимаем постановку за реальность и настоящую историю.

Общественное мнение — это следствие, а не причина. Услышав одну и ту же историю, большинство людей будут придерживаться одного и того же мнения. История движет мнением; мнение движет действием. Вот, я избавил вас от чтения книги Уолтера Липпмана. И как сказал Вольтер: те, кто может заставить вас поверить в абсурдные вещи, могут заставить вас совершить зверства.

Гипотеза Макиавеллистов предполагает, что все современные режимы являются оруэлловскими по степени контроля сознания. Неужели это правда? Наше собственное правительство, в виде глубинного государства, держит наш разум в ловушке ложной реальности, как в «Шоу Трумэна»? Вау, мужик.

Большинство людей так не думает. Большая часть тех, кто так думает, выглядит невежественными, незрелыми, невменяемыми, ненормальными или просто неправыми. Возможно, вы тоже так считаете. Все серьёзные люди знают, что нет настоящих заговоров — никто не идеален, но практически во всём эксперты являются лишь экспертами.

Это как раз та история, которую можно было бы ожидать в любом действительно первоклассном куполе реальности. Никто не находится выше сценической магии, даже сами фокусники. Магия работает, потому что она работает усерднее, чем чьи-либо инстинкты. Легко научить аудиторию инстинктивно отвергать определённые виды идей. А эксперты и серьёзные люди — единственные люди, которых нужно обмануть.

Политический иллюзионизм — это психологическая инженерия населения. Большинство сфер инженерии недоступны большинству людей. Возможно вы понимаете, как работает проектор. Возможно любой может просто взять и покинуть купол. Возможно я и есть фокусник! Будьте осторожны…

Примите Чистую Таблетку

Предлагаю способ проверить идею, в которую вам не хочется верить: представьте, что она правдива, а затем постройте новую реальность вокруг этой аксиомы.

Если у вас не получается, вы говорите: «я не представляю, как это может быть правдой».

Я не хочу верить, что ЦРУ организовал теракты 9/11. Я пытаюсь выстроить реальность, в которой так всё и было. Я проваливаюсь с треском. Я возвращаюсь к вере в заговор Аль-Каиды. Я не хочу верить, что О. Джей [Симпсон] виноват. Я предполагаю, что он невиновен, потом ищу настоящих убийц. Но я не могу их даже представить.

Эта проверка целостности в буквальном смысле слова отказоустойчива. Она не может промыть вам мозги случайными бреднями из интернета. Если вы не видите дыры в куполе, вы остаётесь в своей настоящей реальности. Ваша неудача является контрапозитивным доказательством того, что либо вы были правы, либо ваше воображение оказалось слабым. В любом случае, время для ещё одного стейка.

И ваш успех остаётся вашим. Никому не нужно, чтобы вы верили во что-то еще. Эта таблетка — нейтральное, безвкусное неверие. Это просто широкое применение общеполитических формул. Она не содержит собственных убеждений, истинных или ложных.

Чистая таблетка утверждает, что вы в куполе. Она ничего не говорит о реальном мире за пределами купола, только то, что вы ничего не знаете об этом мире — просто некоторые факты. Она даже не оспаривает ни один из этих фактов. Она изготовлена из чистой философии и не содержит реактивного топлива или стальных балок.

Попробуйте! Будет весело! Все крутые пацаны её принимают!

Цель нейтральности

Настоящая история — это не набор фактов. Это правдивая история, основанная на фактах.

В настоящее время доступны несколько историй настоящего. Цель этой таблетки — предложить стандарт, которому не соответствует ни одна из них. Таким образом, применение этого стандарта означает, что мы не верим ни одной истории.

Быть нейтральным — значит принять, что вы не понимаете современную историю. Нейтралитет — это своего рода политический атеизм. Отсутствие политических убеждений подразумевает воздержание не только от политических действий, но и, в идеале, даже от политических желанийтимоса древних греков.

Продуктивные политические действия предполагают групповое действие в пределах рассказа. Но вы один человек — и у вас ноль рассказов. Так что вы не можете «изменить мир».

Вы думали, что это часть вашей работы. Как человека. На чьей бы стороне вы ни были. Это была плохая работа и вы с ней не справлялись, поэтому вы уволились. Теперь вам не надо даже желать попытаться «изменить мир» (не стоит подчёркивать это в заявлениях или запросах на гранты — макиавеллист прежде всего реалист).

В идеальном состоянии нейтралитета, которого никто не может достичь, вы будете свободны от политической энергии и стресса. Вы не будете приносить ни пользы, ни вреда какому-то из больших политических дел. Вы не будете ощущать ни политической ярости, ни политического страха. Вы не будете ни доставлять неприятностей, ни попадать в них. Этому отпуску от политики необязательно продолжаться всю оставшуюся жизнь. Но это возможно.

Нейтральность — это всего лишь интеллектуальный развод с нарративом, которому вы следуете сейчас. Кто-то всё ещё может рассказать историю, которая соответствует вашим новым стандартам. Вы можете поверить в неё достаточно, чтобы принять решение остаться жить в ней. Но прямо сейчас очень приятно побыть одному.

И нет: вы, безусловно, не голосуете, не демонстрируете, не агитируете или что-то подобное. Быть нейтральным значит быть бесполезным для всех сторон всех конфликтов. Если вы не готовы на это, то время убежать — сейчас.

Полая опора

Конечно, мы ещё ничего не показали. Прямо сейчас это тяжело. Макиавеллианская гипотеза выглядит совершенно неверной. Собственно, мы этого и ожидали.

Обычный читатель знает два типа режимов 20-го века: плохой (их, тоталитарный), для которого верно макиавеллианское чтение, и хороший (наш, демократический), для которого это не так. Плохие (их) напали на хороших (наших); хорошие (наши) отбились и победили. Наша демократия — противоположность Оруэллу: открытое общество, свободный рынок идей.

История может выглядеть как детская сказка. Эта версия XX века, ad usum delphini, не вызывает сомнений на его лице. В ней много простой правды. Мои собственные дети упрекают меня в том, что у меня «слишком много книг о Гитлере». Это вернее, чем они думают. Это дало мне уверенность в том, что их режим был примерно таким, каким его описывают наши лучшие рассказчики.

Немногие эпохи известны современным историкам лучше Третьего Рейха. Те немногие, что изучают этот режим в наши дни, ведутся на его пиар. Сложно сказать то же про Новый курс Рузвельта! История обожает неудачников; все их архивы обнажены, все их тайны никем не охраняются.

Но что Гитлер может нам доказать о нас? Что-нибудь? Неужели ужасные люди никогда не сражались с ужасными людьми, по ужасным причинам?

Сталин может похвастаться не меньшим вкладом в борьбу с Гитлером. Немногие авторитеты утверждают, что он это сделал ради сохранения евреев. Это не было и нашей целью, да у нас особо и не получилось. Оглядываясь назад, аргумент в пользу "самообороны" не так уж и убедителен (если существовал бы реальный план стран Оси захватить мир, как большинство американцев думали 75 лет назад и некоторые историки утверждают до сих пор, японцы в 1941 выдвинулись бы в Сибирь и Евразия принадлежала бы им).

И… это должно быть золотой звёздочкой на нашем резюме? Даже использование множественного числа первого лица — оруэлловское. Никто из ныне живущих не участвовал в этом. Но в этом участвовали живущие поныне институты. И за эти очень спорные результаты мы должны навсегда почитать их бренды? Что-то не сходится.

Этот argumentum ad Hitlerum, обладающий столь великим эмоциональным весом в наше время, имеет лишь незначительный логический вес. Какое-либо понимание исчезнувших институтов проигравшей стороны почти ничего не говорит нам о живых институтах победителя. Внушительные размеры опоры этих институтов на проверку оказываются полыми и больше схожи с театральными декорациями. Здесь мы можем увидеть первый маленький проблеск истинного театрального искусства.

Теория и практика распределённого деспотизма

Но старая реальность остаётся неотразимой. Существует действительно два типа режимов. Мы не можем сделать вид, что их нет.

Обычно, представляя исторический нацизм, сталинизм или маоизм, мы думаем о преступлениях военного времени. Рассматривая Чехословакию шестидесятых, Германию тридцатых или Китай сегодня, мы наблюдаем гораздо меньше злодеяний. Но мы видим ту же иерархическую систему управления, когда один человек или маленькая группа лиц в одностороннем порядке управляет всем государством.

В Западных странах эта система явно отсутствует.

Каким бы ни был наш «режим», у него нет ничего похожего на Китайскую Коммунистическую Партию или Председателя Си. У него нет иерархии. У него нет центра. У него нет вождя, политбюро или кадров. Возможно, это ненастоящая демократия; но это не монархия и не диктатура.

Распределённый деспотизм?.. Возможен ли децентрализованный оруэлловский режим? Если мы можем сказать нет, мы подошли к концу. Это кажется невозможным. Можем ли мы это доказать? Нет, поэтому давайте попробуем сконструировать.

Возможно, существует два типа оруэлловских режимов — как двухтактные и четырёхтактные двигатели. Ни одна из этих систем не является «лучше» по определению. Четырёхтактная воздуходувка — это чересчур; двухтактная машина примитивна.

Может быть, четырёхтактный режим децентрализован; а двухтактный — централизованн. Один — рептилия, другой — млекопитающее. Один — рыба, другой — кит. Оба правят, формируя общественное мнение. Двухтактные режимы придумывают свои истории. Четырёхтактные режимы не имеют диктатора, поэтому у них нет дизайнера; их истории должны развиваться.

Как правило, двухтактные режимы в большей степени опираются на репрессии; четырёхтактные в большей степени опираются на иллюзии. Но оба типа режимов, как мы увидим, используют оба метода как инструменты для стабилиации.

Однорассказное государство

Двухтактный режим является однорассказным государством. Все должны верить в один нарратив — одну официальную историю настоящего.

Это работало для Аменхотепа не хуже, чем для Председателя Си. Двухтактный режим отлично подходит для централизованных монархий. Он также подходит каноничным клише Оруэлловского тоталитаризма.

Однорассказное государство эффективно, но нестабильно. Его хроническая проблема состоит в том, что люди ненавидят, когда им говорят, что надо думать. Они часто доставляют неприятности, даже когда рассказ правдив!

Любой, кто побывал в Китае, видел, как эффективно может быть приведён в исполнение классический тоталитаризм… КНР не только производит все потребительские товары, но и является основным направлением трансплантационного туризма. Может быть, тебе не нужен этот китайский двухтактный внедорожник, даже если он ревёт как байк.

Без масла в бензине двухтактный двигатель перегревается. В конце концов, он загорается. Без активной практики жёстких репрессий, без серьёзных врагов внутри страны или за рубежом, классическое однопартийное государство ослабевает. Оно гниёт от чрезмерного успеха. В конце концов, его свергают маленькие девочки с веточками.

Идеальным государством могло бы быть однорассказное государство, где рассказ на 100% соответстовал бы действительности. Но это уже опасный уровень идеализма (и это бы всё равно не опровергло эти аксиомы стабилизации режима).

Двухрассказное государство

Четырёхтактный режим — это двухрассказное государство. Когда люди слышат один рассказ, они имеют склонность спрашивать: а правда ли это? Когда они слышат два рассказа, они спрашивают: какой из этих рассказов — правда? Крутой трюк, правда? Возможно, весь наш мир построен на нём. Любая точка, которую признают оба полюса становится общей историей: «бесспорный, двухсторонний консенсус».

Общепризнанная история обладает рут-правами. У неё нет естественных врагов, и она автоматически верна. Введение в неё новых идей — задача нетривиальная и, следовательно, выгодная; эта профессия называется «пиар».

Нет причин предполагать, что один из полюсов спектра конфликта, или «золотая середина», или общепризнанная история ближе к реальности, чем одинокий полюс однорассказного государства.

Разделение нарратива не дало ответа на старый вопрос: правда ли что-либо из этого? Скорее, они… уклонились от него. Театральное искусство!

Это даже лучше, чем предполагать, что, поскольку мы победили Гитлера, и Гитлер был плохим, мы обязательно хорошие. Это очень базовые заблуждения, или психологические эксплойты, которые глубоко укоренились в наших политических операционных системах. Подобно багам в коде, они остаются невидимыми, пока вы не начнёте их искать. Тогда они становятся очевидными.

Гражданское и политическое ядро

Ключевой особенностью двухрассказного государства является гораздо меньшая опора на репрессии. Как и в четырёхтактном двигателе, цена такого подхода — куча запчастей и снижение эффективности. Фундаментальная инженерная проблема двухрассказного государства заключается в необходимости сдерживания активного, но безобидного политического конфликта, отвлекающего подданных от любой реальной демократической власти.

Современная двухрассказная демократия содержит два ядра власти: гражданское ядро и политическое ядро. Фокус в том, что в теории, политическое ядро сильнее гражданского. На практике, гражданское ядро сильнее политического.

Стабильному режиму необходимо поддерживать эту инверсию власти. Когда стабильность теряется, политическое ядро перехватывает управление. На мгновение, двигатель превращается в реальную демократию, а затем превращается во что-то другое, или просто загорается и взрывается. Представьте себе Германию в 1933 году.

В любом случае, в своём корне «инверсия» является ложью. Политическое ядро представляется правителем. Гражданское ядро представляется инструментом. Реальный поток власти является противоположностью видимого потока.

Общественное мнение не направляет гражданское ядро; гражданское ядро направляет общественное мнение. Однорассказное государство нуждается в непрерывных репрессиях; двухрассказное — в непрерывных спектаклях. Естественно, первое всё равно может врать, а второе — репрессировать.

В современном языке, положительный ярлык «демократия» обозначает гражданское ядро. Мы должны защищать «демократию» от «политиканства», отрицательного ярлыка. Люди реально верят в этот новояз. Поскольку опасно обращать поток власти, возможно, они и правы.

Эта инверсия соответствует отношениям между парламентом и королевой, которые Бэджет описал 150 лет назад. Избиратели — это королева.

Королева Виктория, хоть и была Императрицей Индии, была «не в курсе дел» индийского правительства. Или британского правительства. Но она не была незначительной фигурой и все её уважали.

Таково было ганноверское устройство, заменившее «конституционной» монархией настоящую. Виктория где-то между Елизаветой I, настоящей королевой (хоть уже слишком зависимой от Сесилей) и Елизаветой II, символической королевой.

Современные избиратели не знеяут, как управлять государством, ровно как Елизавета II не знает, как управлять Уайтхоллом. Возможно они даже хотят приземлиться в правильном аэропорту. Но они понятия не имеют, как управлять самолётом.

Но это не страшно: они понятия не имеют, как захватить самолёт.

Природа соединила слабость и раболепие. Слабые, она решила, могут только казаться правителями. Они не могут ни взять, ни удержать власть; они никогда не правили и никогда не будут править. Там, где правит монарх-ребёнок, правит кто-то другой.

Гражданское ядро

Гражданское ядро состоит из перменантной бюрократии и того, что в других странах пресса называет «гражданским обществом».

«Гражданское общество» обозначает все легитимные институты, призванные служить или направлять государство или общественность. Это включает в себя СМИ, университеты, благотворительные организации и т.д. Эти критически важные органы становятся наиболее сильными, безопасными и демократичными, когда на них не накладываются оковы в виде политической подотчетности.

Несмотря на множество средств защиты, бюрократия теоретически стоит ниже в иерархии, чем президент. Возможно, это ложь. Это невероятная ложь относительно прессы. Было бы как-то неправильно иметь министерство информации, за исключением военного времени (военными «министерствами правды» [в США] были Бюро военной информации во время Второй мировой и Комитет общественной информации во время Первой мировой).

Интересно сравнить Западное гражданское общество с Восточной правящей партией. Оба органа не относятся непосредственно к бюрократии. Последняя полностью централизована; первое — децентрализовано.

У гражданского общества нет единственной точки отказа. Это круто. Но при этом невозможно не заметить трёх тревожных фактов о нём. Пока они останутся загадками.

Во-первых, у него нет произвольного центра, но его репутационная система кажется произвольной или, по крайней мере, статичной. Престиж престижных университетов, газет и т.д., похоже, не меняется. Эти учреждения либо безупречны, либо неподотчетны.

Во-вторых, какая-то таинственная сила координирует эту систему идеологически. Все эти престижные учреждения, несмотря на организационную самостоятельность, волшебным образом всегда и во всём согласны. Когда они меняют своё мнение, они все его меняют одновременно. Мы не можем сказать, что Гарвард на стороне Йеля; но мы можем сказать, что Гарвард 2019-го года на стороне Гарварда 1989-го года. Эта сила не централизована, но она действует, как центр. Возможно это всего лишь запредельный уровень коллективной мудрости. Так ли это?

В-третьих, одной из тенденций этой таинственной силы является усиление эффективных политических формул. Гражданское общество почему-то всегда предпочитает думать мысли, которые делают гражданское общество сильнее. Оно так же является рынком идей; оно предпочитает думать мысли, которые верны. Эти предпочтения не всегда совпадают.

Если мы сможем объяснить все эти явления, мы сможем объяснить, как децентрализованное гражданское общество, эффективно защищённое от демократии, может стать, становится и даже должно становиться распределённым Оруэлловским деспотизмом. Но мы отложим эти неясности до финального эссе.

Вентиль власти

Каким образом гражданское ядро защищается от политического ядра, которое номинально доминирует над ним? Между этими двумя ядрами всегда существует конституционная связь. Эта связь следует правилам обеих сторон. Она должна быть и неподотчетной, и демократичной. Этим звеном является конгресс.

Анатомия этого связывающего звена имеет ключевое значение; это вентиль, который поворачивает конституционный поток власти. Конгресс действует как УЗО от реальной демократии, то есть, возможности избирателей получить реальную власть.

В теории, бюрократия является частью исполнительной власти и подчиняется президенту. На практике, как сам Вудро Вильсон отметил в 1885 году, «реальная форма нашего правительства на данный момент — система господства конгресса». Сильные президенты 20-го века — Вильсон, Рузвельт, Джонсон — нашли способы запугать конгресс, но лишь в союзе с молодым и растущим гражданским ядром.

Бюрократия (реальное правительство) относится к законодательной ветви власти. Она отчитывается перед конгрессом. То есть: она буквально отчитывается перед конгрессом. Кто даёт показания в Белом Доме или согласовывает свой бюджет там?

Белый Дом заполняет несколько тысяч постов в Вашингтоне. Все федеральные службы прекрасно работают без назначенцев, но никто из них в этом не признается.

При исполнении своих обязанностей эти люди могут создавать реальные проблемы, что, в свою очередь, создаёт пиар-проблемы для их проблематичного президента. Назначенные лица, безусловно, не могут заставить федеральную службу делать то, чего она не хочет. Для конгресса же она готова встать на голову.

Трудно быть «начальником», когда ты являешься им лишь на время и не можешь ни уволить, ни даже реорганизовать постоянный персонал, который «работает на тебя». Этот спектакль является одной из ключевых гарантий неписанной конституции, поскольку президентство остаётся подлинно демократическим органом. По крайней мере, большинство людей на самом деле заботятся о президентских выборах.

Это не относится к конгрессу, который уже давно является временным в теории, но постоянным на практике. Опять же: связывающее звено между неподотчетным гражданским ядром и демократичным политическим ядром должно быть как неподотчетным, так и демократичным.

Конгресс идеально подходит под этот профиль. С 1938 года Палата представителей больше чем на 80% состояла из уже пребывавших в должности, сенат с 1980-го года больше чем на 60%. Обычно эти цифры 90+ о 80+, старшинство и другие правила легко закрывают эту институционную дыру.

Тем не менее, теоретически избиратели легко могли бы заменить как Палату представителей, так и Сенат — включая правила. Они этого не делают; следовательно, теоретически они довольны. Несмотря на это, рейтинг одобрения конгресса обычно ниже 20%. Как только эти преобразование завершено, возможно всё.

Конгресс является связывающим звеном власти, но не центром. Он не обладает властью; он делегирует власть. Законодатели на самом деле не являются государственными деятелями. Они не спорят, как Катон и Цицерон, о своём видении добра. Они иногда на камеру зачитывают речи, написанные какими-то стажёрами. Их настоящая работа — сбор средств и пиар.

Штатные сотрудники конгрессменов выполняют всю реальную работу, но даже они не пишут реальные законопроекты. У конгресса есть два источника законодательных импульсов: активисты и лоббисты.

Активсты приходят за властью; лоббисты — за деньгами. Активисты — Демократы; лоббисты — шлюхи. И те и другие готовы писать на любом «языке», необходимому помощникам конгрессменов.

Конгресс управляет Вашингтоном, координируя активистскую и корпоративную власть непосредственно с федеральными службами, следуя вдохновениям прессы, суждениям университетов и щедрости филантропов. Эта, настоящая, конституция нигде не кодифицирована.

Вашингтону даже не нужна исполнительная власть. Внутренняя империя («внутренняя политика») едва заметила бы исчезновение Белого дома, за исключением того, что пропал постоянный источник хаоса. Внешняя империя («национальная безопасность») должна центрально реагировать на действия непредсказуемых внешних акторов. Ей действительно нужен оракул: источник конечных решений.

Но Совет национальной безопасности мог бы зайти на Амазон и заказать волшебный шар судьбы: "ДА", "НЕТ", "СПРОСИ ЕЩЁ РАЗ ПОПОЗЖЕ". Если прикрепить такой палантир фронезиса к столу Резолют, процесс «мирового лидерства» мог бы продолжаться без проблем.

Какой волшебный фокус! Этот демократический УЗО не является уродливым. Это естественно и красиво. Оно эволюционировало; никто не изобретал его; они изобрели что-то другое; оно потерпело неудачу, оно умерло, оно стало таким. Старая одежда улитки — это новый дом краба.

Демократия не работает, поэтому, конечно, её нужно победить, история власти разворачивается, и те, кто не может справиться с правдой, не заслуживают её.

Тем не менее, подумайте обо всех этих голосах, высоко поднявшихся, чтобы проинформировать американский народ о неотложных проблемах, требующих их немедленного внимания, ни разу не упомянув о том, что их волнуют неправильные выборы.

Политическое ядро

Как и у всех вентилей, у этого есть ограничение. Он может заблокировать прямое воздействие общественного мнения на гражданское ядро, но только когда общественное мнение достаточно контролируется. Если всё население пойдёт против него, он просто взорвётся. Каждому режиму необходимо управлять общественным мнением. Но кто есть эта общественность? Взглянём на политическое ядро.

Как писал Оруэлл, у всех обществ есть три человеческих слоя. Мы можем назвать наши касты дворянством, простолюдинами и подзащитными. Дворяне это городские жители, культурные и амбициозные; простолюдины — жители пригородов, образованные и независимые; подзащитные — это пролетариат и люмпенпролетариат Маркса, необразованные и(ли) зависимые.

Контроль над простолюдинами и подзащитными

Римляне были правы насчёт «разделяй и властвуй». Естественный конфликт выставляет простолюдин против дворян и подзащитных. Эти две стороны придерживаются противоположных теорий государства. Простолюдины видят в нём службу по предоставлению ряда сервисов, наподобие товарищества собственников жилья, действующее в интересах собственников. Дворяне видят в государстве духовный феномен, силу добра и источник смыслов. Подзащитные это то, что индийские политологи называют «банком голосов»: они всегда будут следовать за дворянством. Поскольку гражданское ядро состоит из дворян, этот союз становится защитным фронтом внутри политического ядра. Иногда гражданский союз может и переходить в наступление — ещё лучше.

Когда союз проигрывает, реальные процессы управления государством открываются для политической власти. Пока давление низкое и переходное, вентиль может выдержать его. Конгресс и госслужба довольно сильны.

Союз обязан настраивать свою песню в соостветствии с демографическим соотношением. В соотношении, типичном для Первого мира, простолюдины всегда остаются большинством. В соотношении, типичном для Третьего мира, простолюдины всегда являются осаждённым меньшинством.

В меньшинстве, гражданский альянс экзистенциально зависит от укрощения этих потенциальных гитлеровских избирателей джедайскими трюками. В большинстве своем, альянс просто должен оставаться единым. Пригороды могут даже голосовать за Гитлера, если захотят! На самом деле, это может быть забавно.

Но союзу всё равно нужны политические формулы, заставляющие пригороды и дальше верить в выборы. Как семья Чаушеску могла бы поведать, демократия — это не только про выборы. Это особенно страшно, если простолюдины хорошо вооружены и настроены воинственно. К счастью, они просто хорошо вооружены.

Контроль над дворянством

Сохранение единства дворянства важнее, чем кажется. Успешные крестьянские восстания случаются крайне редко; перевороты со стороны элит — часто. Для простолюдин и подзащитных, политика является культурной или трайбалистской. Дворянство искренне верит в философию.

Здесь мы видим гений двухрассказной системы. Каждая история — это целая философия и выбор между ними не следует законам логики. Два рассказа становятся полюсами эллипса, внутри которого все могут мыслить свободно: пузырь Овертона.

Каждая точка этого эллипса отличается. Ум любого уровня таланта и культурности может бесконечно искать истину внутри пузыря, никогда не задуымаясь о первоначальном вопросе: хоть что-то из этого является правдой? Этот безобидный рынок идей, одновременно совершенно убедительный и полностью подконтрольный, является прекрасным инструментом сохранения режима. У однорассказного государства ничего подобного нет, несмотря на ходящие по расписанию поезда. Бесполезно спорить об эффективности, когда тебя свергают.

Большинство критиков статуса кво считают, что раньше в Америке была свобода слова, но за последние годы в этой области были приняты жёсткие меры. Если у нас когда-либо были равные условия для свободы слова, никто из ныне живущих не был свидетелем этого. Новизна состоит не в границах свободной речи, а в необходимости репрессивных мер. Вся суть двухрассказного государства состоит в том, что оно не нуждается в репрессиях. Но…

Трёхрассказное государство

Ни одна империя не вечна. Стабильность сама по себе дестабилизирует. Чем стабильнее положение элиты, тем больше у неё возможностей облажаться. Ни одна элита в истории не смогла противостоять этому искушению.

Следствием продолжительной неспособности элиты является то, что все нарративы в пузыре Овертона становятся неубедительными. Иллюзии перестают работать. Возникают истории за пределами пузыря.

Эти рассказы могут быть чем угодно. Пространство вне пузыря намного больше, чем пространство внутри него. Самые опасные внешние нарративы (а) совершенно верны, (б) направлены на перебежчиков из дворянства и (в) возвышают простолюдин и(ли) унижают подзащитных. Любой из подобных нарративов может стать политической формулой следующего режима. Это действительно повод задуматься о Гитлере.

Не паникуйте! Всё ещё далеко не потеряно. Остаётся возможность жёстких репрессий. Они, конечно, нарушают иллюзию свободы мысли. Но они работают чертовски хорошо. Иллюзии можно починить, даже сломанные. Большинство немцев сегодня довольны, имея свободу за исключением мыслепреступлений.

Более утончённо и красиво, «третья» история безопасна, если у неё заведомо отсутствует возможность успеха. Это может быть даже полезно — как вакцина от действительно опасных идей. Идеальная третья история просто плохая. Это также упрощает репрессии.

А поскольку существование вне пузыря не подразумевает независимости от него, третью историю можно сделать плохой. Опять же, нет никакого заговора — мы просто наблюдаем меметическую эволюцию.

Долгосрочный риск трёхрассказного режима заключается в том, что две основные истории сливаются в одну; эллипс превращается в круг; четырёхтактный двигатель превращается в двухтактный. Он был создан не для того, но всё бывает в первый раз.

Теперь вы почувствовали эффекты лекарства

Мы оставили загадку или две на потом. Но если вам было интересно, как работают Оруэлловские искажения мышления, языка и истории в рамках современной конституционной демократии, может быть, теперь вы знаете.

Но чистая таблетка ещё не готова; она лишь полностью оформлена. Мы построили гипотетический Оруэлловский режим, во многом похожий на наш. У нас нет никаких доказательств того, что он действительно похож на наш.

Нельзя ставить под сомнения историю, унижая её происхождение. Представьте себе, что вы подвергаете сомнению ислам, насмехаясь над его пророком. То, что К.С. Льюис назвал «бульверизмом», не является эффективным ни с точки зрения логики, ни практичности. Макиавеллианский фрейминг всего лишь объясняет происхождение вопроса.

В этом цикле будет ещё четыре эссе. Следующие три обращены к истинно-верующим всех трёх основных историй: прогрессивизм, конституционализм, фашизм. Эти эссе не являются обвинениями; они являются вмешательством. Они говорят не о философиях, а с ними, на языке, понятном для верующих.

Эти эссе не предполагают, что какая-то из этих традиций олицетворяет добро или зло.

Поскольку эти нарративы не обладают общими этическими рамками («должен» Юма), их можно анализировать лишь объективно («есть» Юма).

Эти идеологические интервенции постараются установить две характеристики. Во-первых: каждая из этих философий объективно неэффективна или контрпродуктивна как рецепт для государственного искусства, которым она хочет быть, поскольку результаты действий, которые она проповедует, не приводят к задуманным последствиям. Во-вторых: каждая из этих философий объективно эффективна как политическая формула для нынешнего режима.

Трудно представить, чтобы кто-то принял оба эти предположения, оставаясь при этом истинно верующим. Снабжая одну таблетку прививками против всех трёх основных штаммов политической формулы, мы имеем шанс стереть политическое сознание любого. Последнее эссе будет о том, что делать с вашим новым чистым листом.

moldbug/the-clear-pill