schindler/jr-1
Александр II «Освободитель» вошёл в историю не только благодаря отмене крепостного права в России, освободительным войнам на Балканах, расширении русских границ на Востоке и мученической кончине: во время его царствования также была проведена крупнейшая реформа права за всё время существования Российской Империи. Анатолий Шиндлер, эксперт по истории права, объясняет значимость этой реформы, рассказывая о её предпосылках, предтечах и первопроходцах.

Судебная реформа

Анатолий А. Шиндлер

В ноябре исполняется 155 лет Судебным Уставам императора Александра II. О них говорили три года, их творили шесть месяцев — в итоге получилась тоненькая книжка, вместившая в себя аж четыре кодекса. Министр юстиции Н. В. Муравьёв писал: «Уставы даровали России итог того, до чего в течение целых столетий додумалось человечество в области правосудия».

Но прежде чем говорить об этих дарах, нужно понять, зачем их стоило приносить.

Предпосылки судебной реформы

Представим себя в России 1850-х гг., накануне царствования Александра II. Представим же и то, что мы столкнулись с тогдашней системой правосудия. Первое, что нам бы бросилось в глаза — крайняя запутанность судебных инстанций, настолько сильная, что всякий, кто решил бы начертить схему дореформенного суда, невольно застрял бы в ветвях этого древа.

Если упростить, всё выглядело следующим образом:

Низшее звено цепи — уездный суд. Параллельно с ним существовали магистраты, ратуши, надворные суды, церковные суды для духовенства, коммерческие суды для купцов, сельские и волостные правления для крестьян, межевые конторы и третейские разбирательства. Судила даже полиция в лице становых приставов. На губернском уровне были судебные палаты по гражданским и уголовным делам. На общегосударственном уровне — Сенат, как высшая судебная инстанция.

Не будем подробно останавливаться на функции каждого суда, отметим лишь некоторые характерные детали.

Допустим, в отношении нас возникло подозрение и мы оказываемся в мрачном кабинете господина полицейского. Допустим, этот господин не отходит от устава (а устав его чрезмерно регламентирован) и действует на нас увещанием. Задача увещания состоит в том, чтобы мы сами сознались в своём преступлении. Для этого он может даже пригласить священника — лишь бы мы ничего не утаили от следствия. Такой порядок был обусловлен тем, что собственное признание в дореформенном суде считалось самым совершенным доказательством.

Совершенное доказательство — то, которое по мнению законодателей тех лет стопроцентно свидетельствовало об истине. Помимо собственного признания к таким доказательствам относились показания двух свидетелей под присягой, заключение врача и некоторые документы. Все другие доказательства считались несовершенными. Что это значит: допустим, произошло убийство, и у подозреваемого обнаружили вещи убитого, имеются показания одного свидетеля. Сам подозреваемый при этом ни в чём не сознаётся. Следовательно, суд не может признать его виновным.

«Дореформенный суд». Литография 1840-х гг.

Отсюда следовал второй бич дореформенного суда — формализованность доказательств. Сбор каждого доказательства был скрупулёзно регламентирован, и малейшее отступление от положений регламента влекло недействительность собранных сведений. Доходило до абсурда: в «Историческом очерке Министерства Юстиции за 100 лет» приведён случай, когда три московских крестьянина ворвались в дом для грабежа, после чего двое из них скрылись, а третий — Лупп Федотов, был пойман с поличным. В преступлении он сперва сознался, однако позже отказался от показаний. Дело было передано в уездный суд, из уездного — в губернскую палату, и наконец, поступило в Сенат (кстати, ещё одна особенность дореформенного суда — дела могли свободно передаваться из одной инстанции в другую просто потому, что так желали нижестоящие чиновники). Наконец, в Сенате решили посмотреть на доказательства: ими были свидетельства 24 раскольников. Раскольники по тому XV Свода Законов не имели права свидетельствовать против православного. Следовательно, доказательства силы не имели — и Федотова не осудили, оставив в подозрении.

Случаи, когда формализаторство коверкало правосудие, были нередки. У губернского прокурора Д. А. Ровинского встречаются воспоминания, достойные пера Достоевского: тут и капитан гвардии, истязавший своего девятилетнего сына, но оставленный судом лишь в подозрении; тут и помещик, нанёсший своему девяностолетнему слуге 28 сабельных ран — и так же не признанный виновным; и чудовищный случай с театральным музыкантом, продавшим свою 17-летнюю дочь знатному молодому человеку, который напоил её «возбуждающим раствором», довёл до полового бешенства, воспользовался им и спустя три дня вернул дочь отцу — где виновным был признан отец за «потворство разврату дочери».

Прибавьте к этому и то, что разбирательство было тайным: как от самого подсудимого, так и от общества; и то, что у судей отсутствовал образовательный ценз: большинство из них были полуграмотны (как иронично заметил адвокат В. П. Спасович, они «подписали бы, не сумлеваясь, сами на себя смертные приговоры») и производство фактически было в руках секретарей канцелярии. Секретари же часто даже не применяли требуемые законы, либо же вменяли сразу буквально по 500 статей.

Бросалось в глаза и скромное содержание суда. На все судебные установления отпускалось около 2 миллионов в год. Средняя губернская палата обходилась бюджету в 3000–4700 рублей в год. Как сравнение — для учреждений исполнительной власти, например, для губернских правлений, отпускалось до 20 000 рублей в год. Малое жалование бросало судебные чины в объятия коррупции. «Дешевый суд дорого стоит народу».

Страшнее было то, что исполнительная власть могла подмять под себя любую судебную инстанцию. Михаил Катков, известный публицист, вспоминал, что суды были лишь придатком администрации: губернаторы могли вмешаться в любой процесс и способствовать изменению приговора. Праведный гнев Каткова обрушился на ситуацию с рязанским исправником — он перепорол массу людей, изнасиловал несколько крестьянских девушек и был отдан губернскому суду. Исправник должен был отправиться на каторгу, но в дело вмешался губернатор — и исправник получил всего лишь несколько суток домашнего ареста.

Администрация действовала параллельно суду: в 1850-х гг. по инициативе Министерства внутренних дел в Санкт-Петербурге была создана особая комиссия для «ускорения долговых дел». Она без всякого суда арестовывала кредиторов, и держала их под стражей до тех пор, пока они не помирятся с должниками. Перепуганное население бросалось с жалобами на действия комиссии, но их нигде не принимали.

Неуважение администрации распространялось не только на низшие звенья судебной цепи, но даже на Сенат. В 1840-х гг. Сенат запросил у николаевского министра Клейнмихеля мнение по одному делу. Клейнмихель дал его только спустя 10 лет, и когда в Сенате рискнули спросить о причинах такой медлительности, Клейнмихель взбесился и пообещал обо всем доложить Государю. Клейнмихелю принесли извинения.

Довесок ко всему сказанному — непозволительная длительность разбирательств. Некоторые дела рассматривались по 20 лет, некоторые так и не дождались своей очереди. Медленный, тайный, запутанный, раздавленный бюрократией, погоняемый администрацией, суд в народе назывался «одиннадцатью мытарствами», Хомяков его деятельность клеймил «кривосудием», а поэт Иван Аксаков лишь горько подытожил: «В судах была Россия черна неправдой чёрной».

Граф Блудов и начало Реформы

Граф Блудов был образцовым бюрократом: как во взгляде, так и в деяниях. Блудов со слезами на глазах рукоплескал словам Александра I о том, что «либеральные начала одни могут служить основою счастия народов». Он точно так же рукоплескал консервативному повороту Императора, рукоплескал Николаю I, и даже участвовал в процессе над декабристами.

Но это не значит, что его совсем не заботили мирские проблемы. Блудов заведовал Вторым отделением канцелярии (созданной для решения проблем законодательства), занимался судебным вопросом и прекрасно знал все язвы русского судоустройства: и перегибы полиции, и бесчинствующих секретарей, и бумажную волокиту. В 1845 году он составляет проект Уголовного уложения, в котором робко пытается эти язвы устранить.

Однако на тот момент у судебной реформы в России не было союзников, зато был один влиятельный противник: министр юстиции граф Панин.

Граф Панин был своеобразным господином: он всеми силами сокращал в министерстве бумажную волокиту, но в итоге она увеличивалась в разы. Он многое изменял, однако новшества касались лишь канцелярского порядка. Однажды граф Панин узнал, что в московском Сенате бумага обходится дорого — и приказал делать заготовки в Петербурге. В итоге бумагу все равно заготавливали в Москве, переправляли её в Петербург, а затем обратно доставляли в Москву.

Ещё граф Панин боялся, что любая гласность приведёт к общественным беспорядкам. Он посмотрел на проект Блудова и нашёл его робкие новшества «смелыми теоретическими увлечениями». Блудов, поняв, что с министром любой диалог будет бесполезным, решил обратиться напрямую к Николаю I. Он просит Государя создать комитеты для составления проектов уставов уголовного и гражданского судопроизводств при Втором отделении. К 1852 году эти комитеты были созданы.

И кто знает, возможно это была бы очередная попытка расшевелить мёртвые нормы, если бы не одно ключевое событие — в 1855 году воцаряется Александр II.

Масштабные планы реформ Александра заставляют Блудова вспомнить молодость, и он начинает рукоплескать новому Императору, работая с новыми силами.

Граф Блудов, обычно медлительный и уклончивый, внезапно приходит к выводу о том, что никакими полумерами суду не помочь, нужны коренные изменения. В своей записке от 1857 года он отмечает:

Нам в особенности, нельзя и думать о каком-либо усовершенствовании сей части нашего законодательства без изменения самой основной мысли ее, без принятия не только отличных, но до некоторой степени противных ей начал

Блудов с колоссальным рвением составляет новые проекты. В 1860 году он предлагает отделить суд от администрации, уничтожить канцелярскую тайну, ввести адвокатуру, внедрить гласность и устность, убрать следствие у полиции.

Эти революционные идеи легли в основу всей Реформы. Но меж тем, к 1861 году графу Блудову уже 76 лет, и он, с грустью называя себя «развалиной недостроенного здания», уходит на заслуженный отдых. Его, законоведа со стажем, сменяют уже правоведы.

А еще в 1861 году случилось другое событие, задавшее курс всем дальнейшим судебным преобразованиям.

Душа реформы

В 1861 году отменяется крепостная зависимость крестьян от помещиков. Снимаются ограничения крестьян в правах, и для того, чтобы их зависимость не восстановилась в новых формах, появился запрос на независимый институт, способный беспристрастно разрешать споры между подданными вне зависимости от их сословного положения, способный обеспечивать равный доступ к правам и равную защиту прав вне зависимости от достатка. Иначе говоря, чтобы крестьянская реформа удалась, независимый суд был жизненно необходим. Поэтому Александр II обеспечил реформаторам карт-бланш, и поэтому в своих действиях они зашли гораздо дальше начинаний Блудова.

Помимо введения гласности и устности судопроизводства, помимо полного отделения суда от администрации, помимо введения адвокатуры (никаких защитников до реформы не было) и состязательности, наконец-то зашла речь о полной отмене формальных доказательств. Теперь роль играла не совокупность фактов, а оценка этих фактов судьёй. Заговорили и о мировых судьях, которые бы решали небольшие денежные споры и судили бы преступления небольшой тяжести.

Работа шла в Государственном Совете, общие положения правосудия вырабатывала комиссия, в состав которой входили и теоретики, и практиковавшие юристы, и должностные лица со всех концов России. В её составе был даже легендарный Константин Победоносцев, на тот момент только мечтавший о положении обер-прокурора.

Во время ожесточенных дискуссий реформаторов была необходима сила, сплачивающая всех участников процесса вокруг общего правого дела. И этой силой являлся Сергей Иванович Зарудный.

Зарудный родился в небогатой харьковской семье. Он закончил местный университет кандидатом математических наук и переехал работать в Пулковскую обсерваторию Санкт-Петербурга. Однако вместо обсерватории попал в Министерство юстиции, где метаморфозы быта сделали из математика юриста.

Зарудный обладал невероятной проницательностью и скоро освоил юридическую технику. Он так же быстро освоился с бумажной волокитой. В 1850-х он попадает в комиссию графа Блудова, где старательно рассматривает все жалобы на многострадальную судебную систему, делает выписки, обобщает практику и солидаризируется с основными идеями реформаторов.

Однако помимо тех общих положений, разделяемых большинством, Сергей Зарудный поддерживал куда более противоречивые идеи, например, введение суда присяжных. Впервые на высоком уровне эту идею озвучил московский губернский прокурор Дмитрий Александрович Ровинский в 1860 году, который так же входил в комиссию по разработке основных начал Реформы.

Прокурор и либерал

Казалось, вся окружающая действительность старалась выковать из Ровинского чёрствого циника. Он поступил на юридическую службу в 1840-х, когда ни о каких реформах не могло быть и речи. Он изнутри видел всю крючкотворную подлость тогдашних процессов. Когда он стал губернским прокурором, на него была взвалено бремя обязанностей, и по долгу службы он столкнулся с жестокими практиками следователей. Он наблюдал бесчинства московского губернатора Закревского. Он надзирал за смрадными тюремными домами и видел применение телесных наказаний. Изнанка русской жизни ломала немало впечатлительных юношей: тот же поэт Иван Аксаков, оставивший судебную службу, стоило ему только прикоснуться к ней.

Однако Ровинский, либерал по своей природе, не только не растерял своих воззрений, но и больше в них укрепился. Он с большой любовью относился к быту русского народа и делал зарисовки из его жизни, которые в дальнейшем стали основой его искусствоведческого исследования, «Русских народных картинок». И основой этой любви были не умозрительные кабинетные размышления, а постоянный, непосредственный контакт с населением во время службы.

Именно поэтому Ровинский стал инициатором суда присяжных во время дискуссий в Государственном Совете. Институт присяжных заседателей позволял населению непосредственно участвовать в уголовном правосудии и решать вопрос о вине подсудимого.

У идеи быстро нашлись противники. Они заявляли, что эта идея слишком опасна для народа. «Народ у нас не иностранец, народ у нас не развит, народ у нас преступник, будет принимать неправильные решения и настанет бардак».

Ровинский возражал на это со знанием дела: во-первых, народные массы ни в одной стране мира не обладают юридическим образованием. А иностранцы, приезжающие в Россию, быстро осваиваются с её порядками, и становятся частью произвола. Причину этого он видел так:

В большинстве случаев человек осторожен тогда, когда за поступками его следит общество, у которого есть возможность законным путем порицать и наказывать его. Какой же осторожности можно ожидать от человека там, где общественное мнение еще не совсем сложилось и где попытка надзора со стороны общества еще так недавно преследовалась наравне со скопом и заговором? Правительство должно дать законный исход общественному мнению, им самим затронутому и возбужденному.

Он видел в суде присяжных ещё и школу для населения, которая бы обучила его юридической грамотности — ибо ничто не способно научить сильнее, чем собственное участие в правосудии.

Долгие диспуты привели к тому, что вся комиссия единогласно проголосовала за введение суда присяжных. Наконец, Судебные Уставы были приняты и настала пора переходить из века просвещения в век просвещённый.

Первый гласный процесс

Александр II завещал России суд скорый, правый и равный для всех. Случилось так, что в середине 1860-х старые порядки столкнулись с новыми. И первый процесс, на который допустили публику, проходил в военно-полевом суде (которые создавались на время чрезвычайных ситуаций).

Москва, 1865 год. Двух солдат обвиняют в убийстве хозяина кабака и его жены. Дело разбирается в бывшей гостинице «Европа», в зал набилась толпа зрителей. Во время самого процесса — неразбериха, прокурор берёт на себя инициативу и кидается обвинением, защитник придумывает оправдания. Периодически перед публикой появляется священник и по старинке уговаривает подсудимых во всём признаться. Виновность солдат ни у кого не вызывает сомнений, и тут свою заключительную речь начинает адвокат. Он признаёт виновность подопечных, но патетично просит заменить расстрел рудниками, вспоминает Виктора Гюго и его «Последний день», говорит про солнечных зайчиков и просит дать возможность солдатам раскаяться пред Богом и людьми. Голос адвоката дрожит, в конце его речи солдаты падают на колени, а публика задорно аплодирует. Солдат приговаривают к расстрелу.

Такой трагикомичной была первая гласность. Её запечатлели «Петербургские ведомости» и она произвела фурор среди столичной публики.

Начавшись в военном суде, она распространилась сначала на столичные судебные учреждения, а затем мерно окутала всю Россию. Арсенал обвинителей и защитников совершенствовался, голоса перестали дрожать, к эмоциям прибавились факты, в зале воцарил порядок, а публика наслаждалась гораздо более эффектными спектаклями.

Мировые судьи

Как уже было сказано, мировые судьи разбирали мелкие бытовые споры и преступления небольшой тяжести. Однако мизерность разбираемых дел противопоставлялась огромной значимости самого суда для русского общества. Экономист В. П. Безобразов писал в «Русском Вестнике»:

Если судебная реформа вносит к нам действительное, живое право на место призрака, то мировой суд — вносит право в такую сферу отношений нашего общества, где не существовало и призрака права, даже понятия о возможности права.

Для примера рассмотрим самую элементарную обязанность мировых судей — словесный разбор мелких споров. До реформы эта обязанность лежала на городской полиции — она была обязана разрешать эти жалобы и фиксировать их исход. И когда губернаторы ревизовали полицейские учреждения, книги учётов этих жалоб оказались «чистыми от первой до последней страницы». Именно поэтому мелкие споры до реформы переходили в юрисдикцию «кулачного права» и решались без участия государства.

В мировой суд любой подданный мог обратиться беспошлинно. Простой доступ гарантировал невероятную популярность. В первое время мировые судьи даже были вынуждены, подобно римлянам, проводить заседания на открытом воздухе. В год средний мировой судья разрешал по 2000 дел, не давая преференций людям на основании их общественного положения.

Как это влияло на население?

На место стародавнего выражения: «для нас закон не писан», народ стал говорить: «ныне драться не велят», «за это мировой по голове не погладит», «нынче все равны пред судом».

Стоит добавить финальный штрих, который может удивить сегодняшнего гражданина РФ — мировые судьи были выборными. Выбирались они через земства: именно это и обеспечивало их настоящую независимость и способность одинаково судить как крестьянина, так и купца, и избавляло их от административного давления.

Конечно, вчерашние крепостные выбирали судей. Но вчерашние крепостные ещё и сами судили.

Суд присяжных

У суда присяжных, вопреки расхожему мнению, есть несколько очевидных преимуществ перед обычным судом. Преимущество первое: отделение в уголовных делах вопроса о виновности от вопроса о наказании. Вину определяют представители населения (поскольку любое правосудие должно существовать для населения), наказание же выносит профессиональный судья и только с учётом вердикта присяжных. Преимущество второе: многочисленность судей. Коллегиальность способствует более взвешенному решению, достаточно сомнения одного из присяжных, чтобы склонить к нему остальных и, как результат, вынести аргументированный вердикт. Преимущество третье: широкое право отвода судей как для обвиняемого, так и для обвинения. Списки присяжных составлялись специальной комиссией. И прокуроры, и адвокаты могли отвести любого присяжного.

Оценка института присяжных есть в фундаментальной монографии Бобрищева-Пушкина «Эмпирические законы деятельности русского суда присяжных». Автор, проанализировав более 1500 приговоров, приходит к выводу о том, что в большинстве случаев присяжными принимались во внимание все существенные обстоятельства дел, а отсутствие профессионального образования присяжных не мешало отмечать им важные юридические детали.

С присяжными связаны самые громкие процессы в Российской Империи.

В 1866 году присяжные отстояли свободу печати. Министр внутренних дел Валуев был разгневан статьей Ю. Жуковского «Вопрос молодого поколения» в журнале «Современник». Присяжные же не нашли в действии публициста состава преступления и оправдали его.

Дело Овсянникова. Степан Тарасович Овсянников был собственником двенадцатимиллионного капитала. Он подчинил себе полицейский аппарат Санкт-Петербурга, был в почёте у губернатора и занимался государственными подрядами — и всегда был известен своими махинациями. До реформы за ним числилось 15 уголовных дел, но всякий раз ему удавалось уйти от ответственности. После реформы он попался на умышленном поджоге арендованной мельницы и отправился на каторгу.

Дело игуменьи Митрофании. Митрофания была влиятельным церковным деятелем, при ней в нескольких городах России были устроены общины сестёр милосердия. Игуменья попалась на махинациях с недвижимостью и, несмотря на аргументы блистательного адвоката Плевако, суд присяжных признал её виновной, и Митрофания отправилась в четырнадцатилетнюю ссылку.

Однако новый суд ждали серьёзные испытания…

schindler/jr-1