kaminets/public-opinion

блоги / Кирилл Каминец

Ловушка

общественного мнения

«Общественное мнение» — термин, значение которого идёт вразрез с практикой. Несмотря на то, что значительная часть людей верит в этот мираж, «общественное мнение» вовсе не является отражением того, что думает большинство граждан. Таким образом, большинство ошибается в своём мнении о том, как думает большинство.

Претензия (любых) властей на молчаливое согласие большинства в немалой степени зависит от инструментов, которые позволяют создание и поддержку этого миража. Общественное мнение является – если можно позволить себе такое одновременно точное и абсурдное определение, – не тем, что люди думают, но тем, что люди думают что́ люди думают. Следовательно, это явление можно определить как психологическую сеть, которая создаётся через рыхлую связь между сознаниями. Искусство манипуляции состоит в том, чтобы протежируемые мысли так проникли в сетевое сознание масс, что снаружи создалось впечатление, будто они и являются мнением большинства.

Общественное мнение, используя термин Хабермаса, является «узаконенной фикцией». Оно является торжеством мнения меньшинства, которое вышло из своего окружения и нарядилось в одежды господствующего мнения.
Доминирование «общественного мнения» объясняется не только местами невероятной доверчивости людей в отношении официальных провозглашений, но и климатом недоверия, царящим среди равноправных индивидов. Любое эгалитаристское общество, проповедующее равноправие и равнозначность всего и вся, априори не может способствовать духовной свободе, необходимой для сопротивления догматизму «общественного мнения». Кто хочет упразднить все различия между людьми разных классов, этносов и прочих признаков, тот похож на того, кто «взрывает горы, чтобы наполнить долины» (Эрик фон Кюнельт-Леддин). На таком выравненном ландшафте, конечно же, будут процветать страх, зависть и недоверие — естественные враги ответственной культуры дискуссии независимых и уверенных в себе людей.

Помимо эгалитаризма, который с 1789 года захватывает политическую сцену, с конца XIX века развивается ещё один эффект, усиливающий власть общественного мнения в индустриальных государствах (это относится и к социалистическим странам): замена самодостаточного и независимого гражданина невежественным потребителем, винтиком в экономической машине. Тип гражданина, который хочет, чтобы государство и корпорации в первую очередь оставили его в покое, практически исчез. Если в былые времена культура и интеллектуальный климат определялись сословием независимых и локально ограниченных индивидов, то в эпоху абсолютизации экономических отношений и гиперинформации у государства и поддерживающих его рыночных факторов нет никаких проблем моделировать гражданина так, как нравится представителям правящего меньшинства.

Этот процесс зашёл уже гораздо дальше, чем многие себе представляют. «Инфантилизм массовой души» (Хендрик де Ман), господствующий над современным, созданным либеральным государством и капиталом гражданином-потребителем, вовсе не ограничивается «средним человеком» или «обывателем». Особенно страшно наблюдать за тем, как люди, обладающие экспертными знаниями в своём предмете и критическим мышлением и на чьей дееспособности основана экономическая и культурная сила любого государства (предприниматели, учёные, врачи, юристы, инженеры, чиновники и т.д.), показывают полное отсутствие знаний и способности к критическому мышлению, когда они говорят не как специалисты своей сферы, а как генералисты, как homo politicus. В таких случаях даже от них можно услышать только банальности, произведённые в машине по промывке мозгов, которой является общественное мнение. 

Исчезновение типажа независимого мыслителя и воцарение массового человека, управляемого настроениями и пропагандой в 1922 году привело к созданию теории стереотипов Уолтера Липпмана. Она говорит о том, что человек модерна работает с определёнными схемами восприятия и шаблонами категоризации, а вещи, которые не помещаются в эти предвзятые представления, он не воспринимает вовсе — чуть ли не на физиологическом уровне.

Принимая во внимание заранее подготовленные образы и стандартизации, занимающие основную часть мышления людей, меняется и то, из чего состоит общественное мнение. Тот, кто воспринимает факты через призму стереотипов, заранее фильтрует часть их спектра, которая не соответствует ожидаемому или теоретически могло бы ему противоречить. Такое искажение фактов приводит к тому, что мнения, основанные на них, больше не могут быть сформированы вообще.
Также становится очевидным, что ключом к медийному господству над массовым человеком является не внедрение конкретных мнений, т. е. идеологическая пропаганда, а снабжение потребителя СМИ ножницами в голове, обрезающими его восприятие. Когда отдельный человек попадает в ловушку ограниченного взгляда, он уже не может избавиться от фиксации на искусственное «псевдо-окружение», окутавшее реальность.

К антропологическому наследию человека как «политическому животному» относится генетическая программа, нацеленная на гармоническое сосуществование с другими людьми и избегание поведения, которое может привести к изоляции. Эта племенная диктатура гармонии на протяжение сотен тысяч лет была необходимым условием для выживания в безжалостной окружающей среде, где существование индивида почти ежедневно ставилось под угрозу стихийными бедствиями, дикими животными, вражескими племенами, неурожаями и т.д. «Человек разумный», таким образом, антропологически является, в первую очередь, последователем, социально обусловленным существом, которое выучило, что поход против течения может иметь фатальные последствия. Чтобы избежать такой изоляции, человек инстинктивно научился удивительно утончённым способностям, позволяющим определять, какое поведение принимается группой, а какое — нет.

Если перенести это в сферу общественного мнения, получается следующее: прежде чем отдельный человек выражает своё мнение о чём-то, он старается понять, как выглядит ландшафт мнений на эту тему и какое мнение выглядит так, будто его разделяет большинство. Это пространство возможных мнений Джозеф Овертон обозначил как window of discourse, внутри которого стоит помещать своё мнение, чтобы избежать остракизма. Если человек не согласен с тем, что предлагается в этом коридоре мнений, он, как правило, не будет озвучивать своё недовольство, но будет делать единственное, что остаётся в такой ситуации — молчать. Молчание производит впечатление согласия с предполагаемым мнением большинства.

Готовность к речи и тенденция к молчанию, таким образом, во многом зависят от того, что воспринимается как приемлемая точка зрения, а что — нет: лучше ошибаться вместе со всеми, чем быть правым в одиночестве. Когда отдельной группе удаётся оккупировать это пространство приемлемого, это приводит к тому, что люди с другими мнениями принимают этот мнимый консенсус общественности или хотя бы молчаливо терпят, не артикулируя противоположные позиции.

Этот процесс, при котором определённые мнения доминируют всё больше и больше, а другие полностью исчезают из публичного пространства, Ноэль-Нойман ещё в семидесятых обозначила очень точным термином — «спираль молчания». Общественное мнение, как она пишет, является «социопсихологическим процессом, вырастающим из страха индивида перед изоляцией». Общественное мнение защищает общество и окутывает его как «социальная кожа». Отдельный человек, не разделяющий общественное мнение, наоборот страдает от повышенной чувствительности своей социальной кожи.
Одновременно Ноэль-Нойман подчёркивает, что лишь тот, «кто не знает страха перед изоляцией или преодолевает его» имеет возможность изменить общество. Еретик «готов к вражде общественности», потому что «иначе он не может проповедовать». В «жгучем возбуждении, исходящим от прикосновения с общественностью» он целенаправленно провоцирует общество и приводит его к изменениям. «Для тех, кто не боится изоляции, спираль молчания полезна. […] Если общественное мнение для других является давлением, то для них оно является ключом к изменениям».

Мы воспринимаем внешний мир в основном через СМИ. Собственные наблюдения остаются исключением, и вторичное восприятие — т.е. реальность из вторых рук — является стандартом. Если вдуматься в это положение, то становится очевидно, какой властью обладают те, кто решает, что освещается в СМИ, а что — нет.
Такие предположения действительности в умах потребителя СМИ создаются «привратниками» (Липпман), находящимися в ключевых позициях медийной власти: журналисты, редакторы, издатели и т.д. Их власть в основном состоит в том, что они с помощью великого сита утаивают от читателей, слушателей и зрителей факты, которые не помещаются в общую картину и которые могли бы вызвать у граждан нежелательную реакцию. Редакторы отказываются от материалов, издатели отклоняют книги — избегание социального неодобрения действует сильнее стремления к прибыли, и такие отказы, как правило, не связаны с качеством материалов. В ГДР эту разновидность цензуры называли «холодным сожжением книг». Она более элегантна, чем прямые запреты и уголовное преследование — искусство замалчивания без открытого давления действует не менее надёжно и позволяет сохранять «чистые руки».

При обсуждении важных тем спектр мнений сужен до размеров амбразуры, и из этой щели льётся многократно пережёванная гомогенная каша. Другие мнения, основанные на ином восприятии фактов, вообще не учитываются в этом симулированном царстве лжи — система не видит ни малейшего основания опровергать другие мнения и предпочитает принуждать их носителей к молчанию. Для этого удаления инакомыслящих из дискурса уже практически не нужны физические грубости, каковые ограждали официальную истину в прошлом.
Преследования за мыслепреступления до сих пор встречаются как в РФ, так и в других либеральных странах, но в целом опасность остракизма и лишение платформы гораздо более острая проблема, чем топор палача. Властный механизм модерна основан на том, что страх перед изоляцией является гораздо более надёжным способом дрессировки человека, чем пытки и тюрьма.

Цензура замалчивания состоит не только в угнетении неудобных фактов и мнений — многие из этих взглядов уже заранее не озвучиваются из-за страха изоляции, карьерной мотивации или обычной трусости. На самом деле их даже не надо угнетать. Молчаливое большинство в полной мере использует свою свободу мнения: оно наслаждается свободой не иметь мнение или возможностью не озвучивать его.

К основным элементам управления общественным мнением относится так называемый agenda setting, т.е. способность принимать решения относительно того, какие темы важны и что стоит обсуждать в СМИ в первую очередь. Система осуществляет интеграционный процесс не только через принятие решений, но и через направление внимания; правила, которые обозначают, что можно обсуждать, а что — нет. При этом на стороне новых тем всегда некоторое предположение действительности, что, наоборот, означает, что новости, которые не обсуждаются в СМИ, не обладают актуальностью и важностью. Такой принудительный режим актуальности приводит к положению, в котором выпадающие из планов архитекторов медийного пространства события остаются в стороне.

Такая иногда доходящая до абсурда подмена понятий важного и неважного неизбежно приводит к серьёзному искажению картины мира, в котором мы живём. Кто преподносит банальное как существенное, а о существенном молчит, врёт зрителю или читателю, создаёт симулякр реальности, которой на самом деле не существует, и скрывает реальность, которая совершенно ясна за пределами искусственного мира СМИ. Следовательно, этот процесс является целенаправленной дезинформацией, которая должна предотвратить выводы, которые напросились бы при правдоподобном предоставлении информации населению.

Службы безопасности СССР имели целые отделы, которые занимались активной дезинформацией и заменяли какое-либо подобие «новостей» параллельной вселенной из лжи и банальностей — всё с целью отвлечения населения от некомпетентности и преступности действия правительства. В РФ же, как и в других развитых странах, этот процесс заменила «порнография банальности» (Джордж Стайнер), когда все СМИ одновременно обсуждают псевдопроблемы, часто в алармистской тональности. Политический театр, споры о каких-то фильмах, гротескные протестные акции двухпроцентного меньшинства, споры об исторических событиях почти столетней давности — всегда речь идёт о темах, которые не являются ни интересными, ни важными, но преподносятся таковыми, чтобы не затрагивать «нежелательные» темы вроде этнической преступности, внешнеполитических поражений, некомпетентности в сфере экономики и культуры — и прочего.

kaminets/public-opinion